Анастасия Карташева*

писать мне можно на адрес редакции lightwhite@modestclub.ru для Анастасии Карташевой



Записка была написана обычным ровным почерком.
Это был ее почерк. Он сразу понял, что ее.
И почему-то теперь даже не удивляло то, что она могла, как оказывается, писать.

Запись была всего из одного предложения.

Он смотрел, буквы плясали перед глазами, слова расплывались, он щурился, тер ладонью глаза, отводил взгляд и снова смотрел, ничего не помогало. Казалось, будто при попытке прочитать одну единственную строчку, зрение играло с ним злую шутку. Это злило крайне.

Но было что-то еще, что очень раздражало, он даже не сразу смог сообразить что именно. Через какое-то время до него дошло – телефон разрывался уже добрых пять минут.


Она появилась очень странно, пришла однажды.

То есть дверь, конечно, открыл он сам, но приглашать ее в дом и уж тем более позволить остаться, совсем не входило в его планы.

Она стояла на пороге: какое-то непонятное существо, ни то человек, ни то животное, он никогда не видел в жизни ничего подобного, но страха это нелепое создание вовсе не вызывало.
Только жалость, обычную человеческую и так не свойственную ему, по его глубокому убеждению, жалость.

С прядей замусоленной шерсти стекали капли дождя, она была такая жалкая и растерянная.
Невозможно было даже понять: это что-то на ней одето или же это ее природный внешний вид.

К своему удивлению, он вдруг сделал шаг и махнул равнодушно рукой, что, по-видимому, означало – входи.
Сделав несколько шагов вглубь комнаты, она остановилась и насторожено оглянулась. Он закрыл дверь, повернулся к ней со взглядом, означающим «что? я ведь тебя не звал… решилась зайти – теперь не бойся» и прошел мимо в комнату, даже не взглянув более.

С тех самых пор она жила рядом, она стала не такой дикой и пугливой, звон телефона уже не вводил ее в оцепенение, она перестала бояться воды, замкнутого пространства, огня в камине, и шерсть.. ее шерсть стала мягкого желтого оттенка.

Он всегда работал, иногда днем, иногда ночью, иногда и днем, и ночью подряд. Они никогда не разговаривали, они не помогали друг другу в каких-то делах (хотя какие могли быть занятия у нее он даже не представлял), но и не мешали, они просто существовали рядом, даже больше существовала она, он же продолжал жить в основном своей привычной жизнью, что, в общем-то, его вполне утраивало.

Она ничего не делала по дому, кроме того, что аккуратно складывала в стопочку разбросанные в процессе работы по полу бумаги.

Это уже было своеобразной традицией: он работая разбрасывал бумаги, а она их собирала и складывала на столе.

Она даже полюбила компьютер и телевизор. Это было странно и забавно одновременно.

Иногда, когда он работал, она подходила сзади и уставившись в экран ноутбука подолгу стояла, погруженная в какие-то свои глубинные размышления.

Хотя он, конечно, понимал, что никаких размышлений у нее быть не может, она вряд ли даже понимала для чего существует эта штука с ярким экраном и множеством кнопочек, так приятно клацающих в ночной тишине дома. Уж точно она не умела читать, наверно, именно поэтому его не раздражало ее нахождение за спиной во время работы.

Он терпеть не мог, когда кто-то пытался заглянуть в его наброски, записи, какие-то отдельные части целого проекта, а просьба дать «посмотреть то, что уже есть» раздражала его особенно.

Однако, то, что она стояла и смотрела внимательным взглядом из-за плеча, его почему-то никогда не злило, а напротив, очень забавляло.
Он называл ее умкой.

То есть он никогда не называл ее вслух и так, как обращаются друг к другу люди. Это даже не было похоже на имя, это было... просто. ее. название. Он называл ее так про себя, умкой. Это совсем не было связано с известным мультяшным героем из воспоминаний детства, это была исключительно его придумка. Его для нее. Так он решил.

Он не хотел или, возможно, боялся задавать себе вопрос кто она, откуда, почему явилась в его жизнь и почему, собственно, она поднимает его бумаги с пола, что она делала до того как они встретились, есть ли у нее близкие, умеет ли она что-то чувствовать.

На все эти вопросы было наложено табу даже для обдумывания и она, как ему казалось, была благодарна за его молчание в ответ на ее нежелание или скорей всего неумение говорить.

Он давно бросил затею рассмотреть ее, ее глаза, то есть на какой-то момент ему, конечно, удавалось ухватить ее взгляд или уловить какое-то мимическое выражение, ее силуэт, но так чтоб запомнить или описать, или сказать какого цвета глаза, или есть ли ямочка на щеке не удавалось никак.





Отчего-то он боялся прикоснуться к ней, ему казалось, что она вдруг исчезнет, как исчезает от прикосновения разноцветный мыльный шарик, созданный маленьким волшебником с трубочкой и пластмассовым стаканчиком, в который мама волшебника налила воды и шампуня (необычно для взрослого человека, но у него всегда были очень сильные детские ассоциации).

Итак, каким-то непонятным ему образом, они умудрялись всегда проходить мимо друг друга даже не соприкасаясь. Как только он останавливал на ней сосредоточенный взгляд, все в глазах расплывалось и вспомнить что-то после, как по зрительной памяти, было просто невозможно.

Этим он тоже перестал себя мучить.
Ну, вы же не запоминаете лица продавцов в магазине, водителей такси, официантов в ресторане, случайных попутчиков в поездках..?
Вот это была похожая ситуация с разницей лишь в том, что в этом случае его первое время очень мучило то, что он не может ее рассмотреть. И еще. Он совсем не был уверен, что другие люди тоже могут ее видеть…

Иногда к нему приходили гости, мужчины, женщины, и умка куда-то пропадала. При этом, как ему казалось, это происходило вовсе не потому, что она боялась незнакомцев, он никогда не пускал в дом малознакомых или агрессивных людей.

Скорее всего, это походило больше на ее желание не ставить его в неудобное положение перед гостями, но он знал, что она где-то рядом, где-то в другой комнате, он чувствовал тепло дома, который уже не представлял без своего «домового», и оттого пребывал в приподнятом настроении и загадочно улыбался.

Какое-то время все так и продолжалось, с определенным упоительным порядком. Он работал, она была рядом. Иногда они просто сидели вечером в гостиной на полу и думали каждый о своем, он о работе, она тоже о чем-то своем.

Ему всегда хотелось узнать о чем думает она, в какой-то момент его даже злило то, что она думала о чем-то или о ком-то кроме него, и он начинал говорить вслух, зная, что она не может быть отстраненной, когда он говорит вслух.

В какое-то момент все резко изменилось.
Он это почувствовал.
Она стала отрешенной и замкнутой, она маялась и металась перед ним, как будто просила помощи.
Он понимал, но что он мог сделать?
Или вернее, что он должен был сделать? - этого он не знал, или сомневался, или даже боялся почему-то, а больше всего боялся признаться себе в необходимости принять решение.
Зачем?
У него в жизни было все размерено и устроено. Да и вероятность того, что все решится само собой, часто в его делах оправдывалась.
И действительно, порой все само собой решалось и занимало нейтральную позицию. Это была очень удобная, его, линия жизни..

Он зашел в дом и вдруг почувствовал необыкновенно пронизывающий холод, какое-то странное чувство, которое сдавливало горло, не позволяло нормально дышать и думать, накатило животное чувство необоснованного страха и безысходности.

Не снимая верхнюю одежду и обувь, он быстро прошел по всем комнатам.
Ее не было…
Ее не было нигде.
Ее совсем не было.
Вернее не было чувства ее присутствия.
Еще какое-то время он ходил из комнаты в комнату в полной растерянности, задаваясь вопросом: и что теперь делать?

Он с трудом сообразил, что надо бы снять обувь и куртку и закрыть дверь. Сбросив куртку и закрыв дверь, он еще раз обошел квартиру, попытался вдохнуть запах собственной квартиры в надежде на то, что это поможет ему успокоится, но так и не стряхнув внезапно накатившее чувство пустоты, сел на диван и обхватил голову руками.

Так он сидел довольно долго, мыслей не было, ощущения потери тоже, желаний тем более, просто было пусто, до звона пусто…

Он поднял глаза и увидел на журнальном столике записку. Это было более чем странно. Никто и никогда не оставлял в его доме записки на журнальном столике, не приклеивал листики с напоминаниями, никто никогда не прикреплял дурацкие послания на холодильнике еще более дурацкими разноцветными магнитиками.

И, наверно, поэтому он впервые в жизни так обрадовался столь незначительному событию.

Записка была написана обычным ровным почерком. Это был ее почерк. Он сразу понял, что ее.
И почему-то теперь даже не удивляло то, что она могла, как оказывается, писать.

Запись была всего из одного предложения.

Он смотрел, буквы плясали перед глазами, слова расплывались, он щурился, тер ладонью глаза, отводил взгляд и снова смотрел, ничего не помогало. Казалось, будто при попытке прочитать одну единственную строчку, зрение играло с ним злую шутку. Это злило крайне. Но было что-то еще, что очень раздражало, он даже не сразу смог сообразить что именно. Через какое-то время до него дошло – телефон разрывался уже добрых пять минут.

Он протянул руку, нащупал трубку, притянул к уху и нервно «да!»кнул. Телефон мирно монотонно гудел в ухо. Уже почти проснувшись, он понял, что мелодичным звоном исходился не телефон, а будильник, и бахнул по нему рукой.

Сон прошел…

Он уткнулся лицом в кровать и накрыл голову подушкой: нужно попробовать уснуть еще. Когда-то он слышал, что сны сохраняются в памяти до тех пор, пока человек не открыл глаза и не увидел «реальную картинку», и вот сейчас он это почувствовал. Все ночные ощущения медленно растворялись в памяти, как неумолимо растворяются сумерки перед рассветом.

Ему совсем не хотелось терять то ощущение, которое он испытал этой ночью так явно, но сейчас никак не получалось это удержать, что его безумно нервировало. Он резко сел на кровати, сбросил ноги и с силой потер лицо ладонями. Нужно было отбросить все мысли, предстоял трудный день и все постороннее было совсем не к месту.

Он подошел к окну, открыл жалюзи и посмотрел на улицу, где уже началась утренняя суета, какие-то люди куда-то спешили, машины двигались еще не плотным потоком, моросил осенний дождь, обычный день города Города начинался пасмурным утром. В голове глухо отдавалось «умка.. умка..», но ему уже не хотелось думать над тем, откуда эти отголоски.

Он нахмурил брови, тряхнул головой как бы отбрасывая остатки сна и пошел варить кофе.
Проходя мимо журнального столика, он на мгновенье остановился, посмотрел внимательно на стеклянную поверхность, в голове снова мелькнула мысль с вопросом о тексте в какой-то записке и еще вопросом вроде: и где Ее теперь искать?, но мелькнули они только на мгновенье и растворились…

Это реальное утро никаких вопросов не предполагало.




*Анастасия Карташева – псевдоним.
Настоящее имя автора скрыто