Интернет Альманах

Светлана Борминская

СВЕТЛАНА БОРМИНСКАЯ
о себе

ЦЫГАНОЧКА С ВЫХОДОМ (начало публикации)

роман-китч



Кошка Тишка

Та самая Тишка из-за которой страдал генерал...
Эту историю можно прочесть в романе
"Дом Золотой или Охота на Старушку"


* * *
... А дантист сперва стал кашлять, потом смеяться — видимо, не часто его в шесть утра посещало трио из лилипутки в красном трико и черной саржевой юбке, девицы с костью в зубах и здоровенного амбала со штопаным лицом и ключами от «Линкольна» на пальце ...
* * *
... Никому до этого не было дела, точней — всё собирались прогнать эту тётю Настю с почётного поста, но пироманка возвращалась из сумасшедшего дома такая тихая и грустная, на спички просто смотреть не могла, всем кланялась и норовила облобызать всех, кто находился в поле её зрения...
* * *
— Я как выпью, запросто могу драку устроить! Где хошь! Вот я однажды ехала в электричке выпимши, я то вышла, а весь вагон дрался!..

* * *

КРАСНОУРАЛЬСК

Красноуральск — губернский город, и этим все сказано.

Полгорода расположено в долине, третья часть на холмах, а остальные домики развернули свои крыши в обхват реки, которая течет с севера на юг.

Холмы мягкие, долина пологая, река очень широкая, и потому в городе до того уютно, что я влюбилась в него, и он снится мне до сих пор: дома, всё обустроено, идут люди — одни навстречу, другие — в обгон, тихо едут машины, звенит трамвайчик, пахнет пирожками с изюмом и...

Красноуральск — везучий город, в нём жизнь бьёт ключом, есть работа и люди одеты и смеются.
Я его люблю.
Но за два года я насмотрелась на грустные города, в которых черно от бедности, и в воздухе качается такой тихий звон, что хочется прижаться к каждой стене затрапезного домика с ржавым козырьком на макушке. Такие города я люблю еще больше.

Мы попали в Красноуральск уже под осень, городу исполнялось ровно 280 лет, и четыре года назад избранный на должность губернатора бывший генерал-лейтенант Соболь пригласил на праздник столько звёзд, что каким-то волшебным — не иначе — образом — «Феерический канкан лилипутов» в качестве первого отделения отплясывал перед Газмановым. Зрелище было тяжелое...

— Смешные люди! — веселился наш антрепренёр, умудрившийся рассовать все деньги, полученные за концерт, по своим карманам. — Жаль медведь в том году сдох, а то бы!..

Того кусачего медведя помнила вся наша труппа, царствие ему небесное.
Шоу продолжалось, а мы загрузились и поехали по залитому огнями ночному городу в отель «Тихуана», который оказался обычной бревенчатой избой, только многоэтажной и покрашенной в зелёный цвет «идальго». Сверху из палок и пальмовых веток перекрученная новогодними лампочками мигала здоровенная надпись «ТИХУАНА» с головой ящерицы посредине.

Два старых немецких автобуса, на которых мы кочевали по России, притулились за гостиницей, а мы пошли мыться холодной водопроводной водой, а потом заснули в четырёх номерах, девочки — налево, мальчики — направо.

Неделя работы на празднике обещала неплохие заработки, а начало осени тревожно напоминало про красные сапоги, которые неплохо было купить к зеленой куртке, приобретённой практически на днях. А что? Очень красиво.

На вкус и цвет... сами знаете.

Неделя плясок и задирания ног на городских площадках измотали нашу труппу из 19 артистов, администратора, костюмера, двух водителей и пары грузчиков до предела. Единственное, что радовало — мы хорошо заработали.

Изъездив город вдоль и поперёк, мы ориентировались по ветхому пожарному депо с каланчой и зданию старой красноуральской тюрьмы, за которой, собственно, и располагалась наша гостиница «Тихуана».
Засыпая, я старалась не смотреть на эти развалины, затянутые маскировочной сеткой.

Выступая на празднике, мы дважды наблюдали приезд и отъезд губернатора Соболя со свитой, лебёдушкой-женой и невиданное число машин, в которых теперь ездят все без исключения, начиная с бандитов, президентов и прочих больших людей в рясах и костюмах от де Лакруа.

Лучше о них не поминать, молчу-молчу...

За два года я могла изменить свою судьбу раз шесть.

Один не считается — тот бахчисарайский ухажёр оказался обычным вруном.

И если бы кто сказал, к примеру, что моя половинка находится в Красноуральске, я, наверное, просто не стала бы отвечать на такую смелую гипотезу.

Может, еще в Череповце?
Или в Тюбетейкино, есть такая станция в мордовских степях.

Да, ещё — зубной врач, с набором легальных пыточных инструментов и мешком цемента в шкафу у окна?

От перспективы прожить свою единственную, пожалуйста, не забывайте, жизнь с зубным врачом я бы, наверное, сразу покрылась сыпью. Знала я одного такого же в своём Сапожке...

Но всё вышло, как в кино про черепаху.

Наш «канкан» на колесах сломался, что совсем неудивительно — ведь в нашей перевернутой стране теперь даже самолеты чинят в воздухе, а не на земле. Автобус «Мерседес» был моим ровесником и вдобавок имел не одну аварию в своей трясучей жизни. Раньше лошадей не жалели, теперь не жалеют автобусы. Их используют в хвост и в гриву, а ремонтируют, только когда колеса начинают отваливаться прямо на ходу.

Людей жалко.

Поездка в Таллинн сорвалась, а там нас очень ждали и «рвали на части» четыре из восемнадцати таллиннских варьете.

Вообще-то лилипуты могли разместиться в одном автобусе, но реквизит с грузчиками и я с костюмами застряли в «Тихуане» намертво.

Отойти от автобуса не представлялось возможным, местные неработающие олухи уже во всю интересовались его содержимым, хотя костюмы «петит» с укороченными юбками и штаны в обтяжку лилипутских «мачо», влезли бы в лучшем случае, на детсадовцев старшей группы.

Но возможность потери имущества, даже на первый взгляд никому не нужного, существует всегда, везде и, причем, постоянно.

Полетел куда-то карданный вал, сцепка и еще какая-то мудрая железка, которая держала дно этой уверенной в себе машины.

И, несмотря на сентябрь, наша гастроль подошла к нелогичному концу, мы сидели по очереди, то в сломанном автобусе, то на чемоданах в гостинице, и проедали заработанные деньги.

Бесполезное время стояния... После праздника лилипуты стали без надобности, костюмы я отнесла и принесла из химчистки, упаковала в кофры, делать было нечего, и мы гуляли с Софией, нашей примой, рассматривая и запоминая город, из которого рано или поздно, но все равно придется уезжать.

Стояло золотое зауральское лето, совсем непохожее на осень, упоительно пахло арбузами, загоревшие и тихие горожане на улицах, совершенно чужая жизнь, и среди ближних к «Тихуане» улиц бродили лилипуты в ожидании отъезда...
Всё приедается и канкан в том числе.

Через два дня я вдруг открыла, что просто жить вот в таком городе - совсем неплохое занятие.

Я бы, наверное, осталась в этом светлом и большом Красноуральске, так думала я, пока мы ходили и гуляли; София вприпрыжку обгоняла меня, потом еле-еле плелась сзади, нам тут нравилось и место, и даже время, в котором мы жили.

Говорят, при прежнем губернаторе взрывы и перестрелки были обычным явлением.

А с приходом во власть генерала Соболя за год установился тот порядок и тишина, что по ночам можно было, не боясь выйти на улицу и через час вернуться целым и в манто, если, конечно, вы его накинули, отправляясь в киоск за сигаретами.
Прошла неделя, часть актёров разъехалась по домам, «Мерседес» с реквизитом охраняли два грузчика и изредка мы с Софией, и вот наш антрепренёр Илья Иосифович, наконец позвонил в «Тихуану» из Львова, и радостно сообщил: через неделю, даже меньше, новый автобус должен был припарковаться на улице 8-го марта и вывезти остатки труппы на дорогу к Таллинну.

Мы обрадовались, как дети, и в полдень пошли есть мороженое на местный вокзал. Через каждые двадцать минут длинные составы, тепловозы, маневровые «жучки», скорые и электрички стучали мимо с запада на восток и с востока на запад...

Вокзальное кафе — голубые столики. Мы уселись с краю в диком садике, сером от пыли, в глубине его на лавочке под гипсовой фигурой мирно почивал местный бомж Мурадым-ага. Бывают страшные бомжи, а бывают безобидные — Мурадым-ага был приличный бомж.

София, которая в канкане прыгала и вопила заразительнее всех лилипуток вместе взятых, первая вскочила и потянула меня к выходу.

— Ну, пойдём? — тягучим голосом спросила она, наблюдая, как из скорого «Москва-Таганьск» вывалилась толпа пассажиров и, обгоняя друг друга, помчалась к маршруткам.

— Подожди, сейчас пробегут, а то копытами нас затопчут, — чуть не подавилась я ложкой, укоризненно глянув на Софию.

Прима лилишоу несмотря на свои 39 лет, выглядела, как большая немецкая кукла — такие раньше продавали у нас в Сапожке, когда я была соплюшкой, и все куклы в мире мне были нужны, необходимы и обязательны.

Мне её так и не купили — загорелую Урсулу в клетчатом фартуке и кружевных трусах.

— Ну и есть ты здорова! — София вздохнула и огляделась. Вокзал жил своей сумасшедшей жизнью и не надо покупать никакого билета в кино, иди на вокзал и смотри бесплатно.

Под мостом на длинной красноуральской платформе женщина повисла на мужчине, обнимая и прощаясь, я забыла вытащить ложку изо рта — так ей позавидовала.
«Надо же, — подумала, — любит его как...»

Вот мне, к примеру, никого не хотелось поцеловать, ещё чего!

«Сан-Бернадетто» было написано на куртке у мужчины, которого обнимала женщина. Мужчина, каких вагон. Ничего особенного, и за что его любить?

Да я его за рукав трогать и то не стала бы. А она его любит... Завидно всё-таки.
Наверное, он ей слова всякие говорит, целует в ушко, в шейку и всё такое... В общем, полный набор лапши. Знаем мы таких. Но — она-то верит. А на вид — умная.

Непонятно.

София ждала и вертелась на месте, как птичка в ситцевой красной юбке, детских сандаликах и с не накрашенным личиком в конопушках.

— Ты куда глядишь?.. Ой, как она его хочет, ой, я прямо побледнела, выплюнь ложку, пошли-пошли...

А на следующий день у меня заболел зуб. Даже не зуб, а десна.
Бушуев и Евстигнеев, два грузчика, которые остались с нами караулить реквизит, всю ночь ловили рыбу в местном водохранилище, а потом весь день жарили, а мы вечером ели, и кость и ещё какой-то фрагмент плавника застряли у меня между резцом и коренным, и к утру десну раздуло так, что я стала похожа на одного умного пескаря из детской сказки со взрослым концом.

КАК МЕНЯ…

В чужом городе в воскресенье все поликлиники закрыты на пыльные замки, и только мухи летают по коридорам тех поликлиник.

С утра, как раз и было воскресенье, я кричала, глядя на себя в зеркало, от страха и боли. Кость из десны торчала под прямым углом, я её потрогала, но вытащить - не хватило духу.

Софья Николаевна Никулина, и Бушуев с Евстигнеевым стояли позади меня и смотрели, как живые - на безвременно уходящую вдаль.
Идти я никуда не могла, только хлопала левым глазом, а правый был зажмурен и частично заплыл.

Евстигнеев с Бушуевым похлопали меня по плечу и куда-то ушли, перешёптываясь про спирт в бутылке, где-то в загашнике, а София кинулась к телефону на предмет скорой медицинской помощи, на что получила отказ — талоны на бензин кончились, добирайтесь сами, окажем помощь на месте.

Мы переглянулись, я легла, полежала пять минут и кое-как поднялась, прижав подушку к щеке, и побрела к двери, натыкаясь на сумки и стулья.

София отобрала у меня подушку, и мы вместе, обнявшись, как две тяжелораненые стали спускаться по деревянной лестнице вниз. Дежурная женщина по этажу проводила нас прозрачными всё понимающими очками.

— Артисты... — протяжно на весь этаж заключила она. — Как нажрутся, так и ходят на четырёх ногах.
Мы добрели до угла и Никулина С.Н., прислонив меня к стене дома, поглядела по сторонам, я её едва видела.

Продуктовые вывески палаток и ларьков не предвещали никакой возможности найти в них скорую медицинскую помощь, я сделала было полшага к парикмахерской, но в то утро и на ней висел замок, и я вернулась. Томность и тишина улицы 8-го марта не сулили близкого начала конца моих страданий — было ровно 5 часов с секундами.

Мимо прошли и вернулись две сомнамбулы в брюках, предложив:
— Пойдемте дамы, у нас тут койка, поспите-отдохнёте...
С.Н. Никулина что-то сказала, я повернулась.
— Мы ж пошутили, — крикнул один из них, спотыкаясь о бордюр. Тихая улица.
— Ну что, куда? — тоскливо заныла я.
— Давай к остановке, а там спросим, где тут приемный покой и...

Около нас притормозили две бродячего вида собаки и стали ждать, что мы будем делать с углом дома, мы стояли, собаки встали в очередь и ждали, около нас остановился белый «Линкольн», и я сразу подумала, что у меня начался бред.

Главное — произвести впечатление.

Нет, нет, главное — в любой ситуации постараться выжить...

Нет же! Самое главное — не проворонить, не упустить, схватить свою мечту за хвост, пока её не схватили другие красавицы!

— Вы — ангел! — выдохнула я, прикрывая щёку воротником, и упала прямо на водителя этой удивительной машины, буквально за секунду до того, как он подошёл к нам, всего лишь за секунду, меня подвёл мой единственный открытый глаз. Но он умудрился меня поймать, и я не упала в пыль, где сидели те две любопытные собаки, ждущие того приятного момента, когда мы отойдём от угла трехэтажного дома по улицам 8-го марта и соседней Кастанаевской, и освободим им вожделенное место — телеграф, где собачьи точки и тире пишутся годами и даже сотнями лет.

— Ну вот, — тягуче засмеялась София, пытаясь оторвать меня из рук мужчины, скажу сразу, ей это не удалось, я лежала и не шевелилась. Мне было так плохо, я даже не дышала с минуту, надеясь мирно и незаметно помереть.

И когда меня, наконец, оторвали от земли, я обнаружила себя на заднем сидении машины, а впереди рядом с водителем щебетала София, ее даже не было видно за креслом, только хихиканье этой предательницы разносилось по салону.

«До остановки довезите», — хотела попросить я, но не смогла и слова вставить.
Машина остановилась в центре у памятника вождю всех слепых, где на доме среди прочих вывесок радостно белела эмалевая табличка:

«Дантист Горностаев. ЧАСТНЫЙ КАБИНЕТ».

Я начала вылезать, а София, не отрывая взгляда от водителя, сообщила, даже не повернувшись:
— Мы же деньги забыли! Наташ, слышишь? Мы же деньги забыли в гостинице, вот дуры!

Я втянула обе ноги обратно в машину и заплакала навзрыд. Десна болела так, словно в ней торчала не кость, а змеиное жало.

— Кто вас обидел? — с водительского кресла раздался удушливый старческий голос.
Я даже перестала рыдать, настолько не вязался голос с полным сил мужчиной, который смотрел на меня, как обычно дезинфекторы смотрят на помирающих тараканов. Со спокойным вниманием: ну, сколько тебе ещё осталось жить, хорошая моя?

«Какой детинушка!» — разглядывая водителя близко, ахнула я.
Лет сорока или больше? Плечи и голова представляли собой начало многостворчатого шкафа, а что же внизу? — задала я работу своим мыслям и начала усиленно гадать.
Только с лицом у него что-то, непорядок, в общем, с лицом. На первый взгляд, оно состояло из отдельных фрагментов... Видимо, с год назад с водителем случилась непредвиденная аварийная травма и его, возможно, собирали по кусочкам.

У нас в Сапожке с такими лицами ходила парочка бывших бандитов из Санкт-Петербурга, на пенсии. Оба с хроническими улыбками. По их же рассказам они, управляя джипом, на обычной скорости съехали в кювет, налетев днищем на ограждающий столб, и вся арматура впилась одному из них в верхнюю часть лица, а другому - в нижнюю.

И обоим фрагменты лиц и остального, зафиксировали миниатюрными титановыми пластинками, чтобы человеческий облик не покинул их после аварии раз и навсегда. Милые парни, простые, ходили по Сапожку и горланили песни по ночам. Я вздохнула, гладя на титановый нос водителя, и всхлипнула...

Водитель переменился в лице, вылез из машины, посмотрел снова и начал вытаскивать меня с заднего сиденья на асфальт.

Я уперлась.

В маленькой капсуле приемной сидел такой же маленький дантист и зевал, показывая неприличное количество белых зубов. Я таких странных врачей никогда не видела. Почти с меня ростом, может быть выше сантиметра на три, усталые глаза и рыжие волосики, приглаженные по обе стороны головы. Меня словно током ударило. Я никогда, никогда, никогда еще не видела такой страшненькой и смешной красоты в другом человеке.

«Я его люблю!» — стукнула мне по голове невидимая любовная балка с неба, наверное, какой-то ангел перепутал ее со стрелой или кидал на какого-то слона, а упала она на меня. И в голове у меня образовалась «дыра», из которой звезды любви поплыли по воздуху к этому человеку.

Я в свои неполные девятнадцать дантиста видела лишь однажды, когда сломала клык об кокосовый орех. У меня здоровье, про которое обычно говорят коротко — не жалуюсь.

А дантист сперва стал кашлять, потом смеяться — видимо, не часто его в шесть утра посещало трио из лилипутки в красном трико и черной саржевой юбке, девицы с костью в зубах и здоровенного амбала со штопаным лицом и ключами от «Линкольна» на пальце.

— Горностаев Дима, врач-стоматолог, — представился он. — Здравствуй, Валер, — кивнул водителю и повернулся ко мне.

И через недолю я стала Горностаевой.

Дима: «Глаза цвета горячего миндаля, гладкие блестящие волосы и раскрытые губы. Из них торчала маленькая косточка... Ну и что?»

КУПЛЮ СВАДЕБНОЕ ПЛАТЬЕ

Планету снова накрыли метеоритные дожди, а я собралась замуж.
Когда я увидела Диму, то подумала — от него у меня появится чудесный мальчик или ушастенькая девочка. Димины уши колыхались от ветра из окна, и сразу возникала мысль — со слухом у него всё в порядке.

— У тебя в каждом глазу по плакату! — недовольно ворчала София. — Куплю свадебное платье! Срочно!
— Ну и что? — покраснела я.
— Перестань улыбаться, как дура!
— Почему это? Я — умная, — напомнила я.
— С утра была!

Чего это она, подумала я, постояла с кислой физиономией и не заметила, как снова стала вздыхать и улыбаться.

Мы прощались в то утро так:
— Я вам нужен еще? — разглядывая плавник, тихо спросил самый красивый на свете дантист.
Я повернулась с перевязанной щекой и прошепелявила:
— Как воздух.

А он почему-то застыл, глядя в пол... и ещё - он тяжело вздохнул!
А через неделю была свадьба. Меня выдавала замуж вся труппа феерического лилишоу, из Сапожка приехала бабушка, дядя Витя с тетей Зиной и подружка Ленка, моя Ленка!

Никулина С.Н.:
Стоять рядом было невозможно!
Между их взглядами шевелился воздух.
Они посылали друг другу такие вихревые импульсы любви, как телескопы настроенные в открытый космос:
— Мы — земляне! Мы здесь! Мы есть! Отзовитесь! Даже если вы — зелёные!..
А они глазами передавали «морзянку»:
— Я люблю! Я люблю тебя! Я тебя так люблю! Хоть вешайся!..

София вытерла слезинку, которая натекла в уголок ее длинного зелёного глаза и никак не хотела скатиться по щеке, упасть, впитаться в землю и спрятаться в ней.
Ну и что?

Название сногсшибательное — ФЕЕРИЧЕСКИЙ ЛИЛИКАНКАН!

И - недалёкий какой гражданин, повторяя — КАНКАНКАНКАНКАНКАНКАН... может предположить — во-от, разъезжают по городам и весям весёлые девицы мелких размеров и суперлёгкого поведения, но...

Ездили с канканом — да, но в основном замужние дамы и три весьма целомудренные девицы, имеющие женихов.
Софья Николаевна задумалась. — Я не знаю про другие канканы, но наш начинался и заканчивался на сцене. И, главный аргумент, сейчас, в той стране, в которой мы имеем счастье пока ещё жить, в любом городке по части платных женских ласк наблюдается такое столпотворение, что ценность лилипуток, как артисток и танцорок, неизмеримо выше стояния в боевой раскраске где-нибудь у ресторана, гостиницы или туалета с буквой «м».

СВАДЬБА

— А вы в парандже снимки делаете? — перед брачной церемонией спросила я фотографа, поправляя большой капроновый бант, который свисал с моего плеча до самой земли.

— Только для вас, — хмыкнул тот, поворачивая меня красивой частью лица к объективу.

Перед Красноуральским центральным ЗАГСом на набережной развёртывалась обычная для субботы картина — толпы брачующихся и их ошалевшие от предвкушения праздника (чужой несвободы) родичи.

На причале играл духовой оркестр, пели нарумяненные бабки в кокошниках, невесты и женихи чинно и не очень пробегали по длинной ковровой дорожке в небесных расцветок особняк. И устало выходили оттуда с кольцами на пальцах и свидетельствами о потере свободы не нужной многим ни даром, ни за деньги. Ведь это такой бесценный подарок судьбы, когда ты хоть кому-то нужен на всю жизнь, просто диво дивное!

«До чего же он у меня трогательный!» — во время брачной церемонии разглядывала я своего подстриженного по случаю свадьбы дантиста.

«Ангел!» — вторила моя бабушка у нас за спиной.

Да, я вышла замуж молниеносно, мы даже расписаться не успели, а я уже была беременна, даже стыдно такую подробность предавать огласке, но — хронология событий и их подлинность — главное отличие хорошего романа от прочей макулатуры.

Наташа вздохнула и продолжила:
Хорошо быть женой дантиста, поверьте, я знаю.
Д. отличаются редкой смышлёностью и все они — жизнелюбы. Когда целый день смотришь людям в глотку, пересчитывая гнилые зубы, поневоле начинаешь любить жизнь во всех её проявлениях и красе, ну той красе, которую не видно, а она только подразумевается... но дантисты уверены — она есть.

Наташа задумалась, сердито глядя на гелевую ручку. Потом оживилась и быстро написала:
Жизнь с дантистом подразумевает наличие удобного дома, машины, запах хорошего кофе по утрам и чуть больше двух струящихся от невесомости платьев от Армани и Дольче/Габбана и тоже два, пока, брючных костюма от Гуччи, подаренные Димой в нашу медовую неделю, которая случилась сразу после свадьбы с громкими автомобильными гудками, взрывами бутылок шампанского, запиванием «Вдовы Клико» «Моэтом и Шандоном» и мало ли, что еще пьют на свадьбах и в прочие счастливые дни.

Единственное, что немного холодило сердце от небольших предчувствий, Димин дом стоял на пути к крематорию, психбольнице, вытрезвителю, тюрьме и кладбищу. Такая вот дорога шла мимо частного фамильного домовладения на холме, за которым и располагались вышеприведённые организации, клубы по интересам — в общем, те самые места, куда черти загоняют праведников.

Я не богатая на родных, а у Димы вообще никого не было, если не считать, конечно, меня. Его воспитал дед, вот и всё, что я знала о нём к тому времени.

Дом на склоне горы представлял обычное для тех мест строение из туфа, за настоящим крепким забором из мелких и средних камней, крепко склеенных меж собой каким-то доисторическим способом, кажется глиной со сметаной (?), — которая представляла из себя такую твердь, что цементу и не снилось.

Розовые вьюны и рябина под окнами, два серых кота и муравейник у забора...

Неправда, что дантисты богаты, как Крезы. Или, может быть, мне попался не тот дантист?

Кроме кабинета на углу двух улиц, частной аптеки «Горностайка» и классического старого 126-го «Мерседеса», ничего несметного не наблюдалось.
Через месяц жизни в качестве законной жены я поняла, почему мой дантист — не Крез.
Если у него просили денег в долг, Дима не мог отказать. Если были деньги — он их одалживал.

Это меня потрясло. Потом озадачило. Возмутило — как бурю в стакане воды! Какое-то время я просто кричала от бессилия! Ну, разве можно верить людям?! Лю-дям!!!
А потом привыкла.

Я на три дня лишилась дара речи, когда муж отдал 5 тысяч долларов какому-то сонному в кримпленовом «женильном» костюме Анатолию, и тот укатил на велосипеде с просевшей рамой и с прищепками на штанинах.
— Не бойся — он отдаст! Я его знаю, как себя, — успокоил Дима.

«Еще забавляется!» — горько подумала я, мучимая скупостью.
— В июне, в четыре раза больше! Я так «Мерседес» купил! — кивнул на старую, правда, очень приличную машину мой Димитрий. — У него там алмазы где-то... — туманно добавил он и замолчал.

«Конечно, алмазы! Кто же сомневается? Только не я, — подумала я. — В июне, а теперь-то октябрь...»

А потом привыкла, и мы же не бедствовали по большому счету.

Хотя странные на мой взгляд рассуждения о том, что если человек просит, а ты можешь ему помочь, но мотаешь головой и отворачиваешься...

Ну, конечно, успокаивала я себя - кто-то играет в покер, кто-то содержат целую конюшню любовниц, кто-то пьёт всё, что горит синим пламенем, а Дима - даёт в долг.

Но, вообще-то, с этим я не согласна до сих пор, не соглашусь никогда, и лучше поменяем пластинку!

Прожив какое-то время в доме на холме в ожидании рождения дочки, намеченное не позже июня, я вывела одну нехитрую аксиому: лучше, чем жизнь с любимым человеком и свой маленький мирок в четырёх стенах, лучше этого — нет ничего. Никакой сказочник не придумал сказки главнее этой.

О ПОЛИТИКЕ

Обычно политика и жизнь человека с улицы не связаны ровным образом никак, если, конечно - не война, когда на бойню посылают рядовых человеков тысячами.

События последних лет, произошедшие в Красноуральске, несколько выбивались из грабительского течения жизни в постсоветской России.

Губернатор за первый год своего правления сумел посадить или выгнать из города и края самые крупные бандитские формирования, которых в красноуральском регионе было не меньше, чем в среднем по стране. Конечно, это не могло пройти бесследно, и тот порядок, который установился в крае, был зыбким, но жизнь шла, заводы и фабрики в Красноуральске работали без обычных в наше время переделов собственности.

Такими мне запомнились та осень, зима, но... все, кто пожил, понимали, что губернатор, который не стал ручным ни для авторитетов, ни для олигархов и остаётся чистым — это нонсенс для той России в которой мы живём.

«Смертник», так за глаза называли в крае тот год губернатора, и уже в марте за какую-то неделю на Соболя было совершено два покушения.

Одно во время посадки губернатора в машину — оборвался трос, и сверху на машину упала плита. Ошибка крановщика? Рядом возводили новое здание администрации. И второе — секретарь Соболя скончался, когда пригубил «Нарзан» из холодильника в комнате отдыха губернатора.

В обоих случаях Соболь не пострадал, но выглядеть стал неважно.

Что будет летом, когда на пост губернатора богатейшего края выстроится целая очередь из авторитетных людей России - ожидать было тревожно.

То, что человек с «титановым» лицом в белом «Линкольне» — Валерий Бобровник, был не преступный авторитет, на которого он смахивал своим брутальным видом, а начальник охраны главного конкурента губернатора Соболя на предстоящих выборах, я узнала между делом.

Этим конкурентом был неприметный, но очень влиятельный глава законодательного собрания края и, вдобавок, крупный предприниматель — Быковский.

ЗУБ МУДРОСТИ

На дороге сидел нахмуренный кот, я его обошла, он даже ухом не повел.
С этого и начались наши несчастья.

Я видела, как Таня Бобровник входила по трём ступенькам в частный кабинет моего мужа. А я как раз выскользнула из него. Я бы сидела и не сводила с Димы глаз ещё минут пять, если бы не особая посетительница с зубной болью.

Будучи уже на седьмом месяце беременности, я панически не выносила зуда бормашины и ринулась навстречу Бобровник, придерживая одной рукой пакет с лавашем, а другой прикрывая, словно от надвигающейся опасности живот. Мы встретились с ней глазами, и я улыбнулась: какая красивая женщина!

Бывший сотрудник ФСБ Бобровник открыл в центре города через квартал отсюда корпоративную службу безопасности, укомплектовал её профессионалами из бывших работников спецслужб и процветал в охранном бизнесе города.

Дима потом рассказал, как Таня Бобровник вошла в его кабинет, посмотрела сверху вниз глазами замученной феи и сказала:
— Дмитрий, у меня болит зуб мудрости, может быть, мы его?..

На Тане — «Красноуральской фее — 2000 года» было обычное короткое джинсовое платье с вырезом на животике, никакой косметики, золота, даже заколки в распущенных волосах, но оторваться от Тани было невозможно. Может, дело было в необыкновенно синих глазах?

Наташа с тоской посмотрела на написанное — ерунда какая-то. Вроде всё правда, но она опять отклонилась от темы.

ПОДРОБНОСТИ

Итак, Таня Бобровник пришла на приём к знакомому дантисту удалить верхний правый зуб мудрости.

Ей сделали обычный платный обезболивающий укол, и она внезапно скончалась от анафилактического шока прямо на сиреневом кожаном кресле лучшего частного зубного кабинета.

Укол делала м/сестра Ткачёва, медикаменты поставил в срок и за оплату по факту — зав. пятой аптекой Чижевский.

Тот день и половина следующего пролетели в милиции и скомкались, наподобие упавшего в болото парашютиста. Милиция состава преступления в действиях Горностаева В.И., Ткачёвой Л.И. и Чижевского А.А. не нашла, их отпустили - с миром!

На третий день господин Бобровник (когда «убийц в белых халатах» — Горностаева, Ткачёву и Чижевского привезли на местный спиртовой завод, который охраняли его службы и свалили у него в ногах) сказал (запомните):
— Аллергия? Шок на лекарство? Я таких слов не знаю. Сейчас с вами поговорит мой человек, надеюсь, обойдёмся без церемониальных выстрелов в голову.

Уже немолодой и очень удачливый по части охранного бизнеса господин Бобровник, не был явным сторонником тотального уничтожения людей.

Но жажда справедливой мести, которая гложет любого испытавшего потерю близкого человека - по нелепой ли случайности, по чужой ли бестолочи, ведь люди, как известно, имеют привычку гибнуть и умирать в большинстве случаев внезапно, скоропостижно и часто без особых на то причин.

Никто не знает своего часа, каким он будет, и в чьём обличье явится старушка с косой.

Диму после разговора с Бобровником сильно избили, потом он подписал документы на передачу всего, что имел на имя какого-то господина Амбарцумяна, то же произошло с Ткачёвой и Чижевским.

И уже через 4 дня мы оказались в заброшенном гараже, сидя в старой «Газели», на которой Дима одно время зарабатывал на жизнь.

От греха подальше мы решили уехать из города в тот же день. Без денег далеко не уедешь, и Дима на полдня ушёл в город. У каждого коммерсанта есть долги, а кто-то должен ему, но к вечеру из всех должников ему исправно отдал 1 500 рублей только местный забулдыга, и то он его не просил ввиду незначительности суммы, тот сам окликнул и рассчитался сполна.

Итак, он закрыл гараж, и мы поехали, сперва медленно, потом очень быстро, от гаражей до нашего дома было не больше километра...

Уезжая из Красноуральска, мы своих вещей не захватили, такими были условия, которые мы вынужденно согласились исполнять — документы в зубы и прочь, прочь из города! И если бы не древняя «Газель», стоящая в ремонте у Диминого школьного друга...

Он стал похож на бедуина, а я забыла про свою беременность.

Стресс на мужчин действует очень опоследованно — сперва давит, потом немного отпускает и позволяет выжить, если хочешь, и когда это удаётся, мужчина выпадает в осадок, становится, как кислое молоко, забытое бабкой в кружке на подоконнике.

Мы ехали и я не узнавала его — чистенький дантист с едва различимой улыбкой умного человека куда-то исчез, а за рулём сидел незнакомец, и от него пахло соляркой и дешёвыми сигаретами.

— Дим, — дотянулась я губами до его волос. — Ну, Дим, ну Дим-дим...
Мы поцеловались, и нас тряхнуло.
— Мне её очень жаль, так жаль! — глядя на холм кладбища, всхлипнула я. — Лучше бы я умерла!
— Лучше бы я умер!

НАШ ДОМ НА ХОЛМЕ

Мы взглянули на то место, которое было нашим домом...

Двери распахнуты, разбитые окна хлопают, чувствовалось в доме осталась одна труха без вещей, и какой-то татарин смотрит на нас не мигая, с обочины...

Мачты электропередач за его спиной и огромная промзона города Красноуральска, из которого мы убегали.

Но — этот город был мне так дорог! Он навсегда застрял в моём сердце, как ты, любовь моя, что напоследок мне захотелось сделать что-нибудь хорошее, отдать полкармана мелочи нищему или купить мороженое в вафельных стаканчиках недоверчивому и замурзанному уличному ребёнку.

И тут я увидела его...

Бомж из привокзального сквера — тот самый, который спал там под пионером с гипсовым горном. У рынка толпился народ, что-то происходило...
— Сейчас объеду, — Дима стал разворачиваться, а я сказала:
— Подожди, я посмотрю.
— Зачем?!

У павильона «Семена» помирал местная достопримечательность — бомж Гильза, ещё известный, как — Мурадым-ага.

По виду его переехала машина, старик был не только поломан, как кукла с помойки, но и весь в крови.
— В рынке кассу вчера ночью ограбили, взяли всю недельную выручку... и обменник потрясли... — переговаривались те, кто стоял неподалёку.
— «Скорая» не едет, — завздыхала местная горе-бабка с котятами в коробке.
— А как?.. — спросила я.
— Сперва под одну машину попал, и другая следом! — наклонилась ко мне бабка и, отложив котят в сторону, поправила что-то похожее на подушку под головой Мурадым-аги. Тот, не открывая глаз, продолжал кричать:
— А-аааааааа-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!.. — разносилось на пятачке перед павильоном «Семена».

Толпа потихоньку расходилась, новые зрители ещё не собрались. Дима потянул меня за рукав, а я вдруг начала рыдать, размазывая слезы.

Бомж перестал стонать и, сглотнув страшным кадыком, взглянул на меня. Я, придерживая рукой живот, наклонилась и спросила:
— Вам больно?

В ноздри ударил такой страшный газ, из смеси горя, несчастья и всей той грязи, в которой живут опустившиеся люди и уличные собаки, что я, как сомнамбула, покачнулась и чуть не упала рядом. Дима приподнял меня за под мышки и молча понёс к машине.

Бомж снова открыл глаза и посмотрел на меня, а я на него, вывернув шею.
— Давай отвезём его к приёмному покою и положим? — уже в машине, когда Дима стал отъезжать, ни на что не надеясь, спросила я. Дима сжал зубы и даже не посмотрел в мою сторону.

У меня какая-то ненормальная тяга к старым пьяницам.

И ещё я всегда помню об отце: жив ли он вообще сейчас?

Когда я вижу старика, и он пьян, и несчастье сквозит у него даже в остатках волос, в горьких складках у губ, и вывернутые карманы висят — в них нет даже мелочи — у меня мелькает безумная мысль:
«Может быть это он?!»

Конечно, от Сапожка-на-Оби до Красноуральска немного дальше, чем от аптеки до вокзала, но отчего-то мысли, и престранные порой, посещают меня. Когда живёшь среди людей и видишь жизнь, какая она есть, а не сквозь тонированное стекло лимузина, то твои чувства мало отличаются от чувств других людей.

Эта грань между опустившимся человеком и обычным — её почти нет.
Несчастья ломают абсолютно всех, просто может быть судьба пока ещё благосклонна и бережёт вас от такого?

Бомж бредил, пока мы везли его от рынка до больницы.
— Курил гашиш!.. И запивал вином!.. Я курил гашиш и запивал вино-о-ом!..

— Раздухарился, — хмыкнул Дима и закашлялся от вони, которая скопилась в «Газели» всего за минуту, пока двое небрезгливых прохожих сердечно помогли внести и аккуратно сложить Мурадыма на полу фургона, а также и его мешок, два набитых пакета из-под мусора и подушку под распухшую голову — все богатство было при нём.
Мы подъехали к торцу горбольницы на ул. Рябушкина, Дима посигналил, и на крыльцо вышел молодой доктор с вышивкой на кармашке чистенького халата.

— Ну? — потянувшись, спросил он, а я прочитала «вышивку» — «д-р Денисов».
— Помогите, вот машина сбила! Он бомж, но очень мирный, пожалуйста, — придерживая живот, подошла я к д-ру Денисову.
— Нам ваше говно без надобности, — вежливо сказал д-р и стал рассматривать солнечные тропинки в небе.

Дима и бомж о чём-то говорили, была какая-то пара фраз между ними, и бомж чуть погодя заплакал, повторив, только тише, те вопли у палатки - «Семена».
Д-р Денисов меланхолично прислушался и всё-таки повернул к машине. Подошел, посмотрел, фыркнул...

— Ладно, — через полминуты снова фыркнул он. — Эй!
На крыльцо приёмного покоя вышел злой, с глазами некормленой собаки санитар и сплюнул.
— Дерьмо! — сказал он увидев бомжа.
— Дерьмо, — согласился д-р. — Давай-давай, — и показал рукой, как сгружать бомжа на ближнюю от двери каталку.

— Ну, слава Богу, — сказала я.
— Ага, — без энтузиазма кивнул санитар и, схватив мешок и два пакета, почти всё имущество нищего, на вытянутой руке понёс его и кинул в кусты у дороги. — Потом заберёт, в другой жизни...
— По-окой, — прочитал Мурадым-ага слова над собой. — Ты пожалела меня? — произнес он, не глядя. Я не успела ответить, голова старика мелькнула в проеме дверей, и остался только невыносимый запах, который умирающий забыл взять с собой.

— Зачем привезли? — на удивление красивым голосом и протяжно-протяжно спросила нас медсестра в окне и посмотрела, как на дураков. — Всё одно ж подохнет, дожился!..
— А подушка!.. — глянув на пол фургона, спросила я.
— Видишь, помойка? - спросили из окна.
— Вижу!

— Иди туда! Заразу та-акую! — фыркнула медсестра и спряталась.
От подушки пахло псиной. Я свернула к мусорным бачкам и услышала:
— Наташка!..

Я обернулась и увидела машину «джип» цвета «папирус», которая сворачивала к моргу — за рулём сидел Валерий Бобровник... Следом ехал 126-ой «Мерседес» с незнакомым молодым человеком за рулём.

Я не испугалась, просто застыла, закрывшись подушкой старого деда, и пришла в себя только, когда мы миновали последний городской квартал.
— Подушку выбрось, — кивнул на дорогу Дима.
— Фу-у, гадость! — отбросила назад я этот пуд микробов и лихорадочно стала крутить рычаг открывания окна. — Мне нужно вымыться!.. Дима, у меня чума!

А город вздохнул и выпустил нас на волю. Дорога петляла среди сопок, терриконов и белой, пыльной соли, которая окружает Красноуральск с юго-запада.

НЕ СМЕШНО

В Сапожке на заборах было написано, допустим:

«Ленка, твоя попа самая лучшая!»

или на крайний случай:

«Наташа, я тебя люблю!»

А когда мы приехали в Полежаевск, то на въезде в город на бетонном заборе прочитали гигантское «УДОВЛЕТВОРЮ!» — и телефоны, телефоны, адреса и даже парочку факсов.

А на моём заборе в Сапожке белилами светила кривая надпись:
«Наташка, дождись меня! Толян».
Эх!..

Помню ещё в школе, нам в руки попалась московская газета «Из губ в губы» и объявления, некоторые, я ещё помню:
«Уколы от старости»,
«Продам душу чёрту»,
«Нежное создание поцелует вас и убаюкает»,
«Секс до горла. Влад»,
«Убью не раздумывая. Бесплатно. Не меньше двух человек», «Гарантия вечной жизни в обмен на ваши сбережения», «Похоронные принадлежности на вырост»

Мы с Ленкой хохотали, как сумасшедшие, рот болел, застыв гримасой на целый час, и вот я практически в Москве, и где-то здесь продают ту самую газету.

— Какой-то гангстерский городишка! — вглядываясь в незнакомые улицы с панельными пятиэтажками, просто так сказала я.

— Почему? — почесав грязную голову пятернёй, засмеялся Димон. — Сейчас снимем комнату, вымоемся и поедим... я знаю этот город.
Мы отъехали не помню сколько кварталов влево и оказались в колодце из трёх восьмиэтажек, очень старых и невыносимо прекрасных — я заворожено вглядывалась в длинные кирпичи и зеркальные окна.

— Я с тобой? — привстала я.
— Машину сторожи, — сказал этот шутник.
— Сам сторожи, ее только на свалку! — просунув палец в дырявое сиденье, я что-то нащупала и через секунду вытащила пулю...

— Жизнь на земле временная, — пожал плечами Дима, и мы вошли в ближайший подъезд «Z».

Подъезд-труба, дыра без света устремлённая ввысь. Оказалось — просто в то утро на Архангельской не было электричества.

И ещё — все подмосковные города непохожи друг на друга, хотя, казалось бы, близость к столице, свет её, те же самые звёзды, которые освещают Кутафью башню и старую каланчу где-нибудь в Зарайске, должны роднить райцентры и наукограды меж собой, но... ничего подобного. Даже лица русские и словечки настолько не похожи, что, впрочем, неудивительно, у нас особенная страна.
Или сторона.

Мы молча поднялись на шестой этаж и позвонили в 56 квартиру — звонок не работал, мы постучали.

Открыл мальчик-даун в серых брючках и свитере, прикрывающем толстую раскормленную попу. Увидев мой живот, сходу попросился на руки и пообещал:
— Я не буду плакать, тётя, покачай меня на животике.

Что на это скажешь — он был помладше меня… года на три?
И тут вышла Нина Ивановна и узнала Диму:
— Здравствуй, студент, — сказала она, и я в неё влюбилась.

Взгляд Нины Ивановны бередил душу.
Бывает, посмотришь на человека и, даже не зная его, поймешь: господи, что же тебе испытать-то пришлось? Отчего у тебя такие глаза?..

В каждом городе люди сдают квартиры и в каждом городе другие люди их снимают. Обычно сдают не от хорошей жизни, теснятся, но у Нины Ивановны Сидоровой было две квартиры, в одной она жила сама с сыном, а другую, доставшуюся ей от бабули с дедом на цокольном этаже - сдавала.

Мы попали в тот редкий день и час, когда Нина Ивановна выгнала семейную пару, которая, прожив полные четыре недели, платить отказывалась по неизвестным причинам.

Квартира на первом этаже представляла собой довольно внушительное помещение из трёх комнат с минимальным набором мебели.

Из нашего окна виднелся квадрат двора с качелями, на лестнице по ночам ухало нечеловеческое эхо, кто-то ходил, но никого не было видно и запахи уже ушедших и ещё живших в «сталинке» были настолько резкими, что приводили меня в состояние постоянного сердцебиения.

Старый и очень опасный дом, интуитивно почувствовала я, и так и жила, пока не привыкла и стала просто не замечать.

Второй подъезд был не единственным в доме без консьержки.
Жильцы за редким исключением не отличались ни богатством, ни прочими приятными неожиданностями.

Даже старшая по подъезду некая Атаманова регулярно увозилась санитарами в местный сумасшедший дом по причине устройства костров в своей квартире под чердаком, но её никто и не думал переизбирать, к примеру, на тихого старичка-активиста с седьмого этажа.

Никому до этого не было дела, точней — всё собирались прогнать эту тётю Настю с почётного поста, но пироманка возвращалась из сумасшедшего дома такая тихая и грустная, на спички просто смотреть не могла, всем кланялась и норовила облобызать всех, кто находился в поле её зрения.

В общем, если бы мы знали, в какую тягостную историю попадём...

Но мы не знали.

За пару недель мы обжились, Дима начал искать работу.
Справа от нас снимали комнату две Олеси, три Галины и самая молодая Маринка, бригада малярш из Запорожья, слева в большой комнате отсыпались два конкретных друга.
— Какая зажигалка!..
— Да ещё беременная!..
Сказал Саркис Мазуту, когда в первый же вечер они пришли, не постучавшись — замка на двери нашей комнаты тогда ещё не было.
Саркис — кавказец, Мазут — азиат.

Оба чёрные и бескомпромиссные.

Я перевела взгляд на своего мужа: нет, он совсем не страшный, отчего же они ушли? Их никто не гнал.
Да-а...
В преимуществе замужества я убеждалась каждый день.

И каждую ночь.

И только-только мы устроились в Полежаевске — новости из Красноуральска хлынули с экрана телевизора на нашей общей коммунальной кухне.

Наваждение, не иначе, ведь: ежедневно в мире творится Бог знает что, но мы не жили во всём мире, и те новости были для нас, как журчание воды из-под крана, мы жили в Красноуральске, и он в нашем сердце остался навсегда.

И мы вникали во все перипетии про бандитские разборки в центре еще недавно тихого города, убийства каких-то людей на окраинах, захваты заводов вооружёнными людьми в масках...

Странное сознание: мир трясёт и взрывается каждый божий день, но тебя трогает за душу только при упоминании знакомых, не важно — мест, имен или какой-нибудь горы, на которую в детстве лазил и сидел, свесив ножки...
6-го мая убили в перестрелке... Бобровника.

— Может, вернёмся?
— Куда?

И точно — возвращаться было некуда.

Разве мог, кто предположить, допустим, лет 15 назад, что в новостях центральных телеканалов подробно будут рассказывать на всю страну про жизнь и смерть обычных разбогатевших бандитов.

И так каждый день, день за днем, как раньше про трудовые будни шахтеров, сталеваров и колхозников.

Эти новости оттуда будоражили и вызывали противоречивые чувства... Хорошо, что мы уехали? И выходило, что — нет.

ZАСКОКИ

Вольно или невольно я стала знакомиться с людьми подъезда «Z», и не все знакомства были приятными, хотя иной раз случались и трогательные открытия.

Наташа задумалась и с сомнением перелистала всё, что написала до этого.
— Надо бы уже начать рассказывать о самом главном! Но подъездные жители, которые сновали по лестнице туда-сюда, просто не давали никакой возможности перейти к главному.
Их нужно обозначить, хотя бы пунктиром, особенно самих ярких! А вы уж сами решайте, читать ли вам про них — или перевернуть пять-шесть страниц и со спокойной душой узнать, ради чего затевался этот роман.
Я имею в виду — убийство.

* * *


— За что мужчины любят женщин?! А женщины этих... за что?!! Абракадабра, в общем! Иной раз та-акая женщина-а-а, а рядом с ней форменный сморчок! А идут, воркуют, весело им... чёрт побери!

Или ещё вот — он! Косая сажень, кудри, шагает — просто по два метра шаг! А она — маленькая, носатенькая, прилизанная, и вдобавок — ноги колесом!
А он ей: — «Лола, Лола, Лолочка!» Тьфу!

Ну вот — как ты вот! Пигалица ведь, а такого себе Илью Муромца цапнула!
— Да-а-а?!!

То, что мой Дима 1,61 ростом со стороны выглядел Ильёй Муромцем, ввергло меня в краску счастливого стыда.
Я себя почувствовала, несмотря на то, что Димка до сих пор не смог устроиться на постоянную работу, самой счастливой из всех красавиц.

Так случайно на лавочке я познакомилась с тётей Настей.
Боевая женщина. Любит костры.
Старшая по подъезду, 8-ой этаж.

ТАНЯ ДУБИНИНА

Еще в Красноуральске я с любопытством посматривала на женщин с животами, мой тоже был виден без очков.
Ходят, как корабли, и не стесняются. Вот, думала я, они же не боятся — значит, всё, как следует быть!

А когда мы приехали в Полежаевск, и до появления Глафиры оставалось около полутора месяцев, я с жадностью посматривала на мам с колясками.

Там, в недрах кружев что-то попискивало, я не решалась даже взглянуть — ведь нельзя без спроса смотреть на чужих птенцов, но сердце ликовало — скоро пищащий инопланетянин появится и у меня.

На шестом этаже за выступом несущей стены в 54 квартире, как раз пищала недавно родившаяся девочка, и с её мамой я познакомилась одной из первых.
Маму девочки звали Таней, и она тоже приехала из Красноуральска родить дочку. Совпадение...

Как обычно бывает? Ну, как люди перебрасываются первой фразой, а потом начинают улыбаться друг другу?

Я ходила с таким животом, что было видно — вот-вот!
Ещё несколько шагов, и я рожу.
Да.

А она ходила гордая с нежно-голубой коляской, и в ней девочка!

Мы с ней встретились глазами на второй день нашего приезда и житья в Полежаевске. Мы обе шли по одной тропке через сосновый лес к «сталинке» и встретились глазами.

— Ой, — сказала она, едва взглянув на мой живот. — Ты не бойся!
— Да, — едва передвигая ногами, заворчала я. — Тебе легко говорить.
— Не бойся! — толкая перед собой коляску, как ледоход льдинку, авторитетно заявила она. — Выскочит, как пробка из бутылки.
— Да? — все равно не поверила я и не смогла отвести от неё глаз.

Такая полная, такая красивая, щёки, как две мои попы.
Сметана мезозойского периода.

Она шла, и воздух шелестел, как водопад, такая неотразимая и очень большая женщина лет двадцати пяти.

Из-под сарафана на тоненьких лямочках слегка выглядывал красный бюстгальтер, и это было красиво, а почему не знаю.

И ещё, я точно знаю — такая, как есть, я была уже в год и даже раньше.
Люди не меняются.

Они одинаковы независимо от возраста, и неважно, как они выглядят в десять, двадцать или сто двадцать лет. Я всегда буду та же, что в шесть лет. Но только — я одна буду знать об этом.

ЛЮБОПЫТСТВО ПОГУБИЛО КОШКУ

На трансформаторной будке справа от подъезда висела табличка:
«Здесь живет Брежнев».

Из своего окна и не раз я видела, как туда заходит какой-то чистюля в обносках. И так, как я раба своей страсти к бомжам и прочим незаконным гражданам, то однажды вечером, когда Дима долго не приходил, а я ждала его на улице, расхаживая среди деревьев, сильнейший импульс заглянуть в трансформаторную будку повернул меня к ней, я подошла и просунула голову в железную дверь.

В будке горела свеча, в ней сидел бомж и, вглядываясь едва раскрытыми глазками, в тёмные углы писал, по слогам строя сложные фразы про обустройство кажется... России.
— Вам чего, дамочка? — спросил меня этот глубокий человек, даже не повернув немытой шеи. Я сразу поняла, передо мной — уникум, каких поискать, и чтобы не нарушить хрусталь чужого уединения, вежливо потопталась у порога и со словами приветствия ступила внутрь...

Под серым пиджаком однофамильца самого славного генсека была надета узорчатая футболка. Только через час, когда я в подробностях рассказывала про последние два дня, что случилось и как мне невыносимо, я вдруг поняла, что это — татуированное тело, а не футболка! И посмотрела на собеседника во все глаза.
«Ой, — пронеслось в голове. — Беги!»
На что мой визави, Илья Леонидович, тихо пробасил:
— Не бойся. Я ручной.
— Правда? — и я досказала нашу с Димой «лав стори» до конца.

За что была отругана и выдворена из будки вернувшимся мужем в нашу комнату. Оказывается, он уже больше часа искал меня, рыская по всему подъезду, потом бегал вокруг дома, пока не догадался заглянуть на огонёк в трансформаторное окошко.
Илья Леонидович имел не одни апартаменты, а и в подвале и на чердаке, и ни разу не было, чтобы все три комфортабельных места были заколочены — одно обязательно было открыто и пылилось в ожидании. И в каждом было по спальному месту, чайнику и кастрюльке, в общем — лафа.

Раньше такое представить было невозможно, хотя — было, было, но этого не хотели замечать. Зато сейчас совершенно свободно во многих подвалах живут люди без документов, настоящих имен, и с тем минимумом счастья, которое их ещё держит на поверхности земли.

— Побезобразничать я люблю!.. Это если меня тронуть, — Илья Леонидович почмокал: — А вы не трогайте!

«Резонно! — согласился лабрадор, который пробегал мимо. — Какой открытый человек! Весь на виду... не то, что эти, которые в квартирах прячутся и с документами ... Аф! Аф!»

ВСТРЕЧА ДВУХ БЛИЗКИХ СЕРДЕЦ

Синева небесного моря над головой, обсидиан солнца в зените, от травы у подъезда пахнет дождевыми червями.

Диму взяли на работу.
Торговля медикаментами.
Менеджер.

«Через год купим квартиру, ещё через год купим …! А через три года купим…!» Всю ночь мечтали.

А наутро было 13 мая — первый рабочий день на постоянной работе, Москва, метро Алексеевская.

Он уехал, а я осталась, вышла во двор и ущипнула себя за руку — ко мне обратился большой русый пёс, которого таскал на поводке бойкий слепой с третьего этажа, и на хорошем русском языке сделал заманчивое предложение.

Я ущипнула себя очень больно, но снова не проснулась, этот пёс обладал таким даром убеждения, что ещё чуть-чуть и я вышла бы за него замуж, но он просил не об этом!!!

— Нельсон, — представился он, а я пролепетала:
— Наташа.
— Знаю, — ответила эта собака и обнюхала траву возле моих ног. — Я знаю про тебя всё, а что не знаю, могу выдумать... Хочешь?

— Нет, не хочу, не надо, — я скрестила руки на животе. — Иди, знаешь куда! Нет и нет! Пусть всё будет по судьбе — я в неё верю, надеюсь и люблю и знаю, что буду жить и через 50 лет и через 100...

— Не ври, — гавкнул пёс. — Столько не живут.
— Ладно, — согласилась я. — Чего надо?
— Ты запутала роман, давай я продолжу его один?

— Ну уж, нетушки! Роман — про меня? Про меня! Иди своего слепого таскай! И у меня почерк лучше!

— Ну, тогда напополам, да? — вежливо укусил меня за коленку лабрадор.
И я согласилась.

Мы постояли, глядя друг на друга, как заговорщики, и не смогли в тот день расстаться.

Пёс махнул хвостом и повёл меня за дом, там я села на скамейку (жёсткая!), Нельсон лёг у моих ног, и мы поговорили про синтаксис, дефисы
(о которых я и не подозревала, ой, такая прелесть) и про двоеточие...

Разговоры с собаками, в отличие от разговоров с людьми, навевают такой нежный покой в душе. Рекомендую.

— Это что! Я в первом классе с одним мальчиком целовалась целый час!
— А я, аф-аф! смолоду любил в ботинки писать, да и сейчас иногда позволяю, аф-аф!
— Я как выпью, запросто могу драку устроить! Где хошь! Вот я однажды ехала в электричке выпимши, я то вышла, а весь вагон дрался!..

— Сочувствую, а вот я, как выпью...
— А ты что пьёшь?
— Сливянку, — покосился пёс.
— Ой, и я её люблю! Пойдём, купим!

— Тебе нельзя, — посмотрел на меня внимательно лабрадор. — Ты что, забыла?
— Из-за драк?.. Да ты не бойся, я теперь стараюсь вести себя солидно, ну, я же замужем...
— Из-за живота, ррр-р-р-р!..
— А, ну да, а я забыла!..
— Ничего себе... — отвернулся лабрадор.
— Только не начинай! Ты мне не бабушка, в конце концов...

— Укушу!
— А я тебя, — показала я зубы. — Давай одновременно?!
— Я могу только исподтишка цапнуть...
— Не-е, так неинтересно!

Я не совсем поняла, почему у него такой грустный взгляд, может, он меня полюбил! Да нет, разве такое возможно? Нет, нет!

— Дай, я тебе репейник из хвоста вытащу, ну дай, чего пятишься?
— Ну, вытащи, — наконец поймав в моих глазах нежность, без желания укусить, разрешил лабрадор и лёг лапами кверху, пузо наружу и закрыл глаза.

УЛЫБКА ПО-РУССКИ

Это раньше люди радовались знакомству с другим человеком, искали улыбку в посторонних глазах, ждали какой-то радости — это было раньше, мы живем в другое время.

Все в доме уже привыкли к смене жильцов в квартире 36, поостыли к не очень-то приятным соседям, от которых неизвестно, что ждать — ведь приезжих не любят, причём неважно, откуда ты приехал, за каким рожном и с какими мыслями.

Но, видимо, моя беременная фигура настраивала людей на лирический лад, и я как-то быстро познакомилась со всеми, кто этого хотел, а с Ниной Ивановной, у которой мы снимали комнату, я каждый день чаёвничала.
Нина Ивановна... какая она всё-таки!

— Не вздыхай! — говорила она, подвигая варенье — ежевика с малиной в длинной стеклянной баночке, у неё этих баночек было три полки!
— А ты не смейся, — я сидела со своим животом, и всё время ёрзала, стул шишковатый, твёрдый, я даже встала и посмотрела на него сбоку, потрогала — нет, вроде мягко, а как села — опять в косточку на попе врезается.
— Родишь девочку, — мечтательно продолжила Нина Ивановна, — хорошую! Будешь счастливая.

— Да, — сморщилась я. — Счастливая, это точно!
— Забудь, если сможешь, почему вы уехали из Красноуральска, — Нина Ивановна улыбнулась, и мне стало не так твёрдо сидеть.

Лабрадор подумал и решил, что про Наташу, соседей и обидную ситуацию в стране он рассказал достаточно, но есть еще несколько персонажей, которые живут не в подъезде «Z», а без них, даже если лаять, не переставая с вечера до утра и потом ещё повыть до обеда, никто ничего не поймет.
Итак:

43 ГОДА

Участковый Сазанчук Автандил Георгиевич начинал работать еще при Юрии Андропове, закончив после армии курсы при академии МВД. За двадцать прошедших лет, дослужился до капитана, и не за горами была уже пенсия по выслуге, о которой думать отчего-то не хотелось совсем.

Сазанчук не мог больше часа после пробуждения находиться в родном доме.
И не потому, что там было плохо.

Дело заключалось в другом — год назад сына Сазанчука убили, и не где-нибудь, а в армии.

Все Сазанчуки служили, никто никогда от армии не «косил» и это — не проблема «служить в армии».

Даже он, лучший полежаевский участковый ни до ни после похорон сына не смог докопаться до истины.

— Вот свидетельские показания роты солдат, двух прапорщиков и офицера, обнаруживших Игоря Сазанчука висящим под потолком в угольном складе...
— Каким образом со сломанными руками и ногами он смог забраться на кучу угля, привязать к потолку веревку, накинуть её себе на шею и вдобавок поджать ноги, чтобы задохнуться? — спросил он тогда...
— У вас воспаленное воображение, — грустно попеняли ему замкомвзвода и начштаба дивизии.

Дело завели...

Военная прокуратура, изучив материалы, свидетельские показания, данные экспертизы, сделала окончательный вывод — Игорь Сазанчук, 20-летний сержант срочной службы покончил с жизнью сам, возможно, подвергшись перед смертью избиению. Кого-то понизили в должности, кто-то ушёл в отставку и — всё. А что ещё?..
Участковый Восточной части Полежаевска Автандил Георгиевич Сазанчук ровно два года тому назад проводивший сына в армию, получил по заслугам — остался без сына.

По заслугам...
По заслугам...
По заслугам...

Человек, много работающий, выполняющий множество разных функций, своего рода гарант покоя и порядка на вверенном ему участке, живущий в родной стране уже 44-ый год, в кого он превратился, как продолжил жить в своём доме и работать? После всего?

По инерции.

Будучи человеком добрым, умным и даже где-то по-житейски хитрым, смешливым раньше и имевшим любимую жену, глядя на которую ощущал себя царем своего маленького царства...

Так вот и в этом отдельно взятом случае из жизни — выжить и вернуться «оттуда» помогло не дружеское участие или хорошее отношение начальства, а беззащитное существо, которое моргало огромными ресницами у Сазанчука дома.

У Автандила Георгиевича и его жены была маленькая Наташка с улыбкой и этими самыми ресницами.

За такую улыбку можно полмира отдать и не пожалеть.

Любовь всегда перевешивает потерю. Любую, даже такую непоправимую. Перевешивает всего на вес ресниц на Наташкиных глазах.
Автандил Георгиевич Сазанчук...

Высокий, черноволосый, с кусками седины в волосах, умным лицом и сжатой улыбкой, которой не было, но она подразумевалась, когда он говорил с вами по поводу тех вещей и событий, которые интересовали его на данный момент по делам службы.

НЕ ОЖИДАЛ

Людей — тьма, как китайцы — все на одно лицо...

Участковый Сазанчук так не считал. Все разные. На его участке, по крайней мере почти 5 тысяч человек. Конечно, всех даже он не знает. Но обитателей «сталинок» он знал поименно и тому способствовал опорный пункт милиции в первом подъезде. Обычно в нём дежурил сам Автандил Георгиевич, принимая народ по личным и прочим вопросам, но в последнее время пункт стоял закрытый.
Кадры...

Кадров не было.

Автандил Георгиевич мотался по участку, с тоской вспоминая, как при старой власти в опорном пункте седел он сам, сержант и парочка практикантов с юрфака. Были времена.
Один он в Полежаевске остался из старых участковых, на остальных шести участках — околоточные менялись со скоростью смены сезонов. Осенью — один, зимой — другой, а весной вообще никого-с.
Да-а-а.

Новых жильцов, снявших у Н.И. Гильзаби комнату, Автандил Георгиевич заприметил сразу.
Регистрация.

Познакомились, поинтересовался документами, целью приезда, перспективами, оглядел белобрысого колобка Горностаева В.И. с высшим образованием и его юную жёнушку с кругами под глазами — мученицу токсикоза, сразу определил А.Г.

Семейная пара, каких миллион, оба нормальные, вменяемые, с умными глазами, успокоился участковый, даже посмеялся с ними, рассказав несколько анекдотов.

(продолжение следует)

Другие повести и расссказы Светланы Борминской
ДАМА ИЗ АМСТЕРДАМА
РИСОВАЛЬЩИК. А ТЫ ЛЮБИ МЕНЯ...
ДУНЕЧКА
ХАМЧИШКИНА