Интернет Альманах

от редакции

СВЕТЛАНА БОРМИНСКАЯ
о себе

ЦЫГАНОЧКА С ВЫХОДОМ

роман-китч



О себе?

Просто пани Борминская ...
С некоторых пор я живу в Польше*.
У меня есть дом в г. Ченхстохове…
Обычно я хожу в шляпе с вуалеткой и с собачкой.
Если увидите вуалетку и собачку, значит - где-то неподалёку я.

Моя любимая песня:
«Помоги мне-е-е-е-е-е-е!!!» из «Бриллиантовой р.»

Я пишу романы в Ченхстохове…
Закрываюсь, пью кофе, курю сигары
(не беря их в рот) и - роман готов!..
У меня хорошее образование, я закончила - курсы кройки и шитья. Есть сертификат.
Люблю плавать в акватории острова Таити.

Я рассказываю истории, которые меня волнуют - мне просто не терпится рассказать их Вам. Так получаются хорошие романы.

Быть писателем очень легко, значительно труднее - рыть траншеи или убирать снег с улиц ...

О себе много говорить ни к чему - чтобы было, что добавить людям.
Ваша пани.


ПАНИ БОРМИНСКАЯ РАССУЖДАЕТ:

Я мечтала стать писателем с пяти лет, когда по вывескам на магазинах научилась читать ...
Я прекрасно помню свою первую книжку - «Мадам Бовари», именно она мне попала в руки в пятилетнем возрасте ...
Моя мечта сбылась ровно через 33 года - я написала роман «Охота на старушку» и моя писательская жизнь началась ...



Жизнь писателя это трудное счастье.

В жизни вообще очень много места и можно выбрать - лю-бо-е!!! А если кто говорит - мол, все хорошие места заняты - не верьте бездельникам.
Врут!
Начните что-то делать для себя и ваша мечта - станет реальностью.

Психологический приём - пишешь, читаешь, рвёшь, выбрасываешь.
Приём писателя - пишешь, читаешь, правишь, несёшь в издательство.

Я рассказываю истории, которые меня волнуют - мне просто не терпится рассказать их Вам. Так получаются хорошие романы. Быть писателем очень легко, значительно труднее - рыть траншеи или убирать снег с улиц…

Хороший писатель - это металл платиновой группы, соберитесь с духом и пишите, доброжелательно и с улыбкой. Вот весь секрет хорошего романа.
А как вы это определили?
На себе.

Шансов почти нет?
Пока вы живы и помните, какое сегодня число - всё возможно.

Хронические неудачники - они злы на весь мир - им невозможно помочь. Держитесь подальше. Есть люди, которые повышают вас до своего уровня, а есть которые тянут изо всей силы в трясину - в которой сами сидят. Человек лишь сам может помочь себе стать лучше.

Меня случайно заметили…

Ваша пани Борминская


Светлана Борминская, роман «Цыганочка с выходом», «Сибирские огни» февраль 2004г.

Несмотря на тревожную ситуацию в стране - люди рождаются, живут и любят.
Несмотря на хроническую эпоху перемен в России - люди думают о любви каждый день и ищут ответа в незнакомых глазах, забывая про войны, смену правительств и даже про себя - в робкой надежде на ответную любовь.

Именно об этом писал Иван Бунин в своей любовной прозе - классике о самом главном в этой жизни в веке ХХ-ом.

Нельзя повториться!!! Невозможно.
Иван Бунин - гениальный писатель, но можно написать о любви в веке ХXI-ом.

Именно о любви мой роман «Цыганочка с выходом».
Роман о том, что - «Люди — парные существа. Они не могут в одиночку танцевать фокстрот».
Даже, если человек владеет самым большим дворцом на земле, доверху набитом драгоценностями, а его никто не любит - он не может быть счастлив, к сожалению ...
Роман «Цыганочка с выходом» - о любви молодой женщины к молодому мужчине, о любви супругов, о тайной любви, о любви к ребёнку, о любви лабрадора к колли ...
И это не предел - роман наполнен новеллами о любви до самых краёв ...
Роман очень искренний, пожалуй, так сейчас никто больше и не пишет ...

Вдобавок - роман смешной! Приятного чтения!!!

Ваша пани Борминская


ЦЫГАНОЧКА С ВЫХОДОМ


роман-китч

Глава I
О СОБАКЕ

Вы можете смеяться, не верить или закрыть этот роман, едва сунув в него нос, но автором его является лабрадор, живущий на третьем этаже со своим Слепым Поводырём.
Именно так.

Слепой обычно идет первым, а лабрадор плетётся сзади, нехотя дёргая шеей, когда Слепой Поводырь уже зависает с поднятой ногой над какой-нибудь большой ямой, вырытой специально для всяких слепых, чтобы они падали в неё и не мешались под ногами. Ещё лабрадор обычно поскуливает и тащит назад, когда Слепой Поводырь тянет его прямо под несущийся на критических скоростях груженный кирпичами КАМАЗ, тоже одного из жителей этого дома — Винникова...

Лабрадор никогда не написал бы никакого романа... Он просто жил неподалёку от всех действующих в нём персонажей, а что не видел, он придумал долгими зимними вечерами и летними тоже. Но его хозяину дочка привезла старый ноутбук, чтобы папа не скучал. Хотя папе компьютер был не более нужен, чем бестолковый и упрямый пёс, которого он таскал за собой по всем улицам и в магазин и в сберкассу.

Ноутбук мерцал в углу и лабрадор быстро освоив ходы игры на нём, сперва попробовал записать собственный стих и, записав, на целый день впал в эйфорию и вдруг замахнулся лапой написать роман. Да, так и было.

И звали пса — Нэля, хотя имя это не мужское, но особо выбирать не приходится.
(Вообще-то, полное имя его звучало — Нельсон Батиас Крузенштерн и был он самых обыкновенных лабрадорских кровей субъект).

ВМЕСТО ПОЛЬКИ

Город Полежаевск всплывёт в этой истории лишь на -дцатой странице, но я чуть-чуть расскажу про него сейчас.

Мне кажется, так будет понятнее вся дальнейшая канитель, которая развернётся на страницах этого романа, и мы с вами узнаем кое-что о людях такое, о чём предпочитаем даже не думать, забившись после работы на диван, и укрывшись чистым половичком, на котором когда-то спала ваша любимая кошка.
Ну, не буду вас томить, начинаю...

ГОРОД ПОД МОСКВОЙ

На Архангельской улице по вечерам в глубокой темноте среди чёрных деревьев краснели гранатовые ядрышки окон в трёх «сталинских» домах.

После взрывов в Москве по ночам в квартале старых элитных домов стали включать прожектора, высвечивая все подступы к подъездам, ближние деревья и начала улиц.
В Полежаевске и соседнем Угряжске постреливали с приходом 90-х годов, когда деньги в карманах одних не давали спать другим, более молодым, но без денег. Постреливали по ночам, даже убивали, но пореже, чем в Москве.

А наутро, при свете... это сонное утрешнее состояние старого дома. Покой в границах второго подъезда...

В Полежаевске всего три «сталинских» дома, а в соседнем Угряжске нет ни одного. В двух крайних «сталинках» живут в основном медики и начальство Космической Лаборатории, а в нашей — бывшая номенклатура, но есть и простые семьи.

Раньше было положено, а может, просто умудрялись по недомыслию разбавлять элитных жильцов жильцами пожиже: многодетной семьей, парочкой стахановцев и каким-нибудь орденоносным шахтером, который в шахту лазил только чтобы поставить очередной рекорд и сфотографироваться со своим отбойным молотком где-нибудь в углу забоя, а в остальные дни исправно заседал на конференциях и спал в разных президиумах.

Сейчас-то, когда три «сталинки» обветшали и новые хозяева жизни построили себе две монолитные башни рядом с парковой зоной, былая помпезность постепенно уходила из широких подъездов, даже лампочки на некоторых этажах забывали менять неделями, но всё равно дома еще сохранили ауру прежнего богатства. Широкие жёлтые ступени, деревянные поручни лестниц, почти целые стёкла в подъездах, иногда наличие консьержки с голубыми локонами, цветы внизу на подоконниках.

И ещё — пахнет стариками, мало детей, и частенько можно увидеть катафалк и элегантную гробовую крышку, скромно ждущую своего хозяина, перед встречей с вечностью, а проще говоря, с землёй.

СОСЕДИ

Лабрадор задумался, повертел хвостом, взвыл и начал стучать двумя лапами по клавиатуре, одна лапа — одна буква, две лапы — две буквы и т.д.

Хочешь или не хочешь, но всю жизнь нас окружают соседи — взглядами равнодушными, безразличными, злющими, иногда — спокойными.

Мы постоянно живём на виду, когда идём к дому, заходим в парадное и, трясясь от страха, если темно, бредём к лестнице. Затем, вглядываясь в бесконечные углы, с нервной дрожью ждём лифта, радостно выдыхая, когда лифт открывает свою совершенно пустую жёлтую внутренность, и в нём не стоит маньяк с окровавленным ножичком и не спит наркоман со шприцом в дырявой вене.

Соседи за все те годы, что наблюдают за вашей ничтожной на их взгляд жизнью, так много знают о вас, что без труда могут написать «сагу о Форсайтах», посвящённую исключительно вашей бесполезной и глупейшей борьбе за место под солнцем. Им просто, по занятости, не приходит это в голову. Улыбайтесь, но я — не шучу.

Любой порядок у меня вызывает зевоту, что он вызывает у вас — меня вообще не наводит ни на какие размышления. Мне последние четыре года только бы с собой разобраться!

Лабрадор вздохнул, полежал у батареи и продолжил:
Поэтому про соседей второго подъезда я буду рассказывать не по часовой стрелке и далее до восьмого этажа, а просто сяду на землю в садике у дверей и как увижу кого, так и расскажу - всё, что знаю.

Лабрадор выключил ноутбук и кинулся на улицу. Там было так хорошо — грело солнышко, пахло барбарисом, пели пташки, и никого вокруг не было. Лабрадор, улегшись на травке задремал, но был разбужен...

Маменькин сынок в подвёрнутых джинсах, клетчатом пиджаке и с мелодрамой в пятидесятилетних глазах, со скоростью зайца пробежал мимо, из сумки торчал хвост трески и французский батон, он покосился на балкон, с которого свисали руки его мамы, и забыл со мной поздороваться.

Я не знаю канадского, уругвайского и гренландского языков, но, глядя на эту старушенцию, которая шпыняет своего седого сына почём зря, мне не раз хотелось подложить ей банановой кожуры под каблук.
И сказать ей по-канадски, а лучше по-гренландски:
— Ариведерчи, ведьма!
— Нэлинька!
— Аф! — хрипло ответил я.
— Нэлинька! — снова позвала меня «ведьма». — Ты моего грязнулю не видел?
— Не-а, — начал я врать, на ходу придумывая по десять пакостных ответов в секунду.
— Если увидишь, скажи ему, — «ведьма» задумалась, — скажи... что я его придушу, вот только он треску принесёт! — поклацала зубами старушка.
— Вам помочь? — не сразу нашёлся я.
— Справлюсь, — благодушно упали сверху слова, а я решил пока закончить рассказ про семью Проточных, второй этаж, кв. № 37.

* * *

Этот Винников — шофёр и гонщик с первого этажа, который ни черта не видел, так был пьян буквально с утра и одевал вдобавок чёрные очки, когда садился за руль своего оранжевого КАМАЗа. Как ему удавалось не сбить полгорода за двадцать лет шофёрской практики?
К чему эти банальные вопросы?

— Шоферюга. Ас, — гордо посматривала на соседей его жена Тамара, влезала по-быстрому в кабину (пока муж не уехал без неё), чтобы с ветерком домчаться до рынка, а не ехать две остановки на трамвае, как некоторые.
Квартира 33, окна во двор.

Лабрадор встал, посмотрел по сторонам, хотел было проучить одного кота со скаредной мордой, но едва увернулся от КАМАЗа, который пролетел мимо и со скрежетом остановился, чуть не превратив цветущего и умнейшего представителя псовых в угощение для мух.

Лабрадор с мучительной ненавистью посмотрел на тощего Винникова, как тот, качаясь, спрыгнул в ливневый сток и, держась за колесо, выругался. Потом поправил чёрные очки, вытер рукавом пот со лба и потрусил к подъезду, норовя поддать лабрадора ногой.

Пёс неторопливо отошёл и выдохнул:
— Люди-и-и...
И мысли его переместились куда-то в сторону. Он взглянул на подъезд и еще раз вздохнул.
Второй подъезд...
Какой-то шутник цифру 2 на жестянке перечеркнул гвоздём, и стало не 2, а Z... Шутник.
Подъезд Z.
Глаза у пса затуманились, и он медленно поглядел по сторонам...

РЕМАРКА

Дома с историей и прочие загнивающие дома, отличаются от новостроек наличием всевозможной допотопной рухляди и, что радует глаз — старыми автомобилями.

Дом на Архангельской также был примечателен и даже где-то знаменит тем, что многие порядком замшелые хозяева и их продвинутые внуки всё ещё ездили на довоенных «Паккардах», «Хорьхах», «Даймлерах» и «Бьюиках». А уж сколько «Волг» и «Побед», тех самых — с тупыми наивными «мордами», и кругленькими фарами, их было несчитано — 10 или 9... на весь дом. И пара ЗИМов даже чуть терялись в этом параде чёрных, сиреневых и цвета слоновой кости вычурно-шикарных ретромобилей.

ЦАРСТВЕННАЯ ВДОВА

К дому со стороны автобусной остановки шла хрупкая и очень миловидная особа с такими нарисованными природой глазами, что пёс на некоторое время зажмурился, потом отмахнулся головой, но видение не пропало, оно шло мимо и задев пса длинным прозрачным платьем прямо по морде, простукало шпильками по пыльным ступенькам и вошло в подъезд.

Пёс отчего-то пожалел, что он — пёс, а не представитель человеческой мужской расы и на сердце у него лёг килограммовый камешек, который обычно ложится на сердце, когда видишь то, что никогда не будет твоим.

На четвёртом этаже жила молодая вдова Альбина Яроцкая, кв. 48, окна во двор.
«Мужчины существуют для того, чтобы за них выходить замуж» — как-то сказала Альбина. А через день её мужа застрелили.

Она занимает большую квартиру, и в её окна глядит клён. Она вдова магната Яроцкого, и поселилась здесь после смерти мужа в прошлом году.
Альбинаааа...

Худенькая, перекрученная обтягивающей одеждой с вот такой! — талией и вот такими! — глазами.

Она — не русская, говорящая на прекрасном русском языке с мааасковским «ааа-». Полусемитка-полуузбечка?

Её мужа застрелили на лестнице дома на Кутузовском проспекте в прошлом декабре.
Она несёт себя, она не смотрит ни на кого, она при росте 1,55 заметна и видна даже через бетонную стену.

Она, она, она...
Без слов понятно, эта женщина — фаворитка, прима, магма в обличие человеческой самки, змея, сползающая со склона горы...
Она — чудовище.

Когда она проходит мимо — вихрится невидимый воздух, и хочется сделать шаг назад и встать под защиту стены...

Пёс задумался, пожевал губами, вспомнил, что он — лабрадор и негоже ему пугаться человеческих самок, и стал набирать текст, стуча когтями с такой скоростью, что разбудил своего Слепого Поводыря.

Увернувшись от ботинка, летящего к его умной голове, пёс взвыл и на время прекратил писать романы, а потом снова начал:

«В следующей жизни я закажу себе большие белые зубы, вот такую грудь, задницу с эмалированный таз и смех, как у героини фильма “Когда деревья были большие”. Я буду такая, таа-акая, в следующей жизни, закачаетесь!»
Альбина ещё раз взглянула на себя в зеркало — там стояла и кривлялась какая-то голая обезьяна.
— Это не я! — Альбина тряхнула короткой чёрной стрижкой и выгнулась, красиво выпятив грудь.
— Другое дело!
Из зеркала смотрела хрупкая тридцатилетняя женщина с мальчиковой фигурой и тайной в глазах.
— Это — я.


* * *
Альбина развлекалась, нажимая пульт без остановки. На экране проекционного «Панасоника» мелькали кадры, лица, дельфины, яхты, американские детишки с заученным счастьем в зрачках...
— Ой!..
Альбина перевернулась на спину, быстро села и стала щёлкать в обратном направлении...
— Вот она!

Канал РТР передавал запись с торжественного вручения известной лит. премии за прошедший год. Премию «Фурор» вручали последний раз, так как её основатель и единственный спонсор — Натан Яроцкий был убит совсем недавно, каких-то полгода назад...

Диктор читала закадровый текст, на сцену поочередно поднимались деятели культуры, несколько писателей и одна стареющая певица, которая написала тяжеленный роман, сумела найти издателя и успешно шокировала всех, кто приобрёл эту книгу, вывалив три вагона грязного белья про собственную и чужую жизнь.

— Лауреаты грёбанные!

Альбина размахнулась и хрястнула пультом об пол! Если бы не толстый в три пальца ковёр под ногами, пластик с кнопками разбился на все три тысячи составляющих его.
А на сцене каждому вручали по букету чайных роз и чек на завидную даже для Запада сумму, а в России такие деньги, (Альбина сморгнула), такие деньги были неплохим подспорьем даже самому первому лицу в государстве, не говоря уж обо всех последних...

...Вышел, фальшиво улыбаясь, известный широкой публике сценарист, неплохо вписавшийся в новую жизнь кинодеятель и схватив сперва розы и молниеносно чек, открыл рот, рассыпаясь в благодарностях.

— Этому-то?! За что?! — Альбина обожглась воздухом, который вдруг забурлил радом с экраном.
Она подошла поближе и не заметила, что наступила на пульт.

Киносценарист — известный скряга и лицемер, две жены которого умиротворённо лежали в соседних могилах на Троекуровском кладбище, прочувствованно и элегантно произнёс ироничную речь, потряс чеком на 75 тысяч $ перед залом и лёгким шагом спустился на свое место в первом ряду партера.

— Ах ты, вор! — звонко выкрикнула Альбина и, схватив подушку, кинула её в телевизор. — Ах, ты!.. Сукин сын!

Слезы отчаяния?! брызнули из глаз и высохли...

На экране стояла полная, с круглым гладким лицом и такими умными большими глазами, в которых помещалось ... по галактике, ну, или по звёздной системе, это точно, не меньше…

В общем, стояла женщина.

Она с достоинством взяла тяжёлый букет, чек и вздохнула - было видно - счастливо:
— Я прошу прощения за то, что сегодня я, а не сто три более талантливых русских писателя получили эту премию, — женщина поклонилась в пол, очень легко выпрямилась для своего богатого торса и продолжила: — Я говорю искренне, поверьте и простите...
Ведь любая премия, это всего лишь рулетка судьбы, которая сегодня почему-то благосклонна ко мне!

— Чтоб ты сдохла! Лицемерка чёртова! Не могу-у-у!.. — взвыла Альбина. — Слышать не могу-у-у! — и бросилась из квартиры.

В овальном зале отеля «Славянский круассан» продолжали чествовать и поздравлять романистку Достоевскую за её смешной роман «Жись!».

Вручение премии Яроцкого подходило к концу.

Кто бы мог подумать, что вдова человека, состояние которого превышало 100 миллионов долларов, сидит на «бобах», и по завещанию ей достались только акции прогоревшего завода садово-огородного инвентаря в посёлке Красная Новь Тульской области.

Тысяча акций, которые не стоили даже бумаги, на которой были напечатаны.

Все деньги, недвижимость, ценные бумаги, счета в восьми банках и проч., проч. магната и владельца «Туруханских алмазных россыпей» отошли двум фондам и совету директоров, главой которого был старший сын Натана Яроцкого.

Альбина осталась при своих интересах и вынуждена была вернуться в квартиру дряхлой «сталинки», в которую шесть лет назад Натан привел прекрасную молодую жену.

Одежда, немного драгоценностей, подержанный «Мустанг», вот и все воспоминания о шестилетнем замужестве...

ЭЛЬ-НЕГРА

По иронии судьбы писательница Достоевская проживала в этом же доме и в этом же подъезде только на шестом этаже в квартире 53.

Она была вынуждена поменять московскую квартиру, когда её муж вдруг ошалел, и женился на молоденькой дурочке из соседней парикмахерской.

Спелая дурочка сперва гордо ходила с животом мимо старинного доходного дома, в котором Достоевские проживали очень давно и жили бы до сих пор, но...

Дети выросли и очень хорошо устроились за пределами Отечества, работали там и строили свои семьи, а вот муж, как седой козёл бегал по кочкам и ухабам московского старого двора с коляской в которой пищал его третий, недавно родившийся сынок, а Татьяна Достоевская печально глядела сквозь пушистую кремовою тюль на солнце, если был день, или на звезды, если на землю в этот час ступала ночь в мягких яловых сапогах.

Муж заходил уже без коляски к бывшей жене, прижимал её к груди, прижимался сам и тихо басил:
— Таня! Прости сумасшедшего, ну, Таня, прости, люблю тебя и её люблюу-у-у-у...
Чем наводил на Татьяну такую унылую истому, что ровно три года назад, на какой-то безумный гонорар, она решилась и купила огромную «двушку» в старой «сталинке».

И, собственноручно побелив высокие потолки и наклеив ситцевых обоев в ландышах, в ещё пустой квартире начала писать свой самый лучший роман «Жись!» (или «Брысь»?).
— Брысь! Брысь! Брысь!

И просто расцвела в свои пятьдесят лет, как большая садовая роза «Эль-Негра».

И в тот момент, когда Альбина кидалась подушкой в «Панасоник», а лабрадор Нельсон, кося одним глазом на своего Слепого Поводыря, набирал на компьютере текст этого романа, стараясь не стучать когтями по клавиатуре, великолепная Татьяна лежала после банкета по случаю вручения лит. премии в объятиях одного молодого редактора и тот, стараясь не колоть Таню своими усами шептал ей в ушко:
— Я ваш навеки!.. Пишите Таня, пишите!

Фотография на стене глядела на них грустными всё понимающими глазами Лили Марлен.

В общем, жизнь, бабье счастье и неувядаемая красота - три эти легкомысленные феи, вдруг улыбнулись Достоевской так широко, что она, будучи женщиной умной и не только, вдруг начала искать мягкой тяжёлой ручкой, что-нибудь эдакое деревянное, чтобы постучать на предмет «как бы не сглазить», и не найдя в обозримой близости ни одной мало-мальски стоящей деревяшки, постучала редактору по лбу, чем обрадовала его несказанно!

«Бьёт, значит любит! Какая страстная женщина!» — закрыл от наслаждения глаза очень большой редактор и...

Лабрадор вздохнул, посмотрел на своего спящего на тёплом диване поводыря, отключил ноутбук и пошёл на кухню готовить ужин.
— Пельмешки! П-е-л-ь-м-е-ш-к-и! Пельмешки! — подвывал лабрадор, зажигая плиту и наливая большой ковшик воды.
— Соль! Где соль? — гавкнул он не найдя соли.
— В магазин сходи, — напомнил псу поводырь сквозь сон и, не проснувшись, снова захрапел.

На землю упала ночь. Нельсон, прикончив с хозяином ковш пельменей, вышел на балкон.
С третьего этажа «сталинки» обзор был достаточно обширен. Только что включили два прожектора и лучи внахлёст освещали все подступы к трём огромным старым домам, полное отсутствие людей на тротуаре и во дворе. Шелестели деревья, белая луна неподвижно таращилась на Нельсона, лабрадор не любил луны.

Ему хотелось повыть на нее, но, опасаясь трёпки ушей на сон грядущий, умный пёс заглушил в себе вечную тоску собак к пению.

— Я дико доволен, что на свете, кроме меня есть ещё один одарённый писатель! — гулко, как из колодца, раздались снизу слова.

Пёс вытаращил глаза, отпрянул, потом всё-таки глянул вниз, просунув морду сквозь решетку балкона.

С тротуара его разглядывал черный, как уголь человек, пёс обнажил клыки и зарычал! И рычал, пока не узнал. Это был Бомж.

Пёс и человек обменялись понимающими взглядами разумных страдальцев, и лабрадор, раздумав спать, поплёлся к компьютеру, на котором высвечивался чат «Косточка и собачка», а Бомж похромал к трансформаторной будке, в которой текла его жизнь в летнее время года.
«Местная достопримечательность.
Пусть сам про себя рассказывает...»

БОМЖ

— Девчонки! Де-воч-ки! Я здесь!!! — обычно, помыв себя в реке, кричал бомж Илья Леонидович всем особам не мужского полу, мирно гуляющим вдоль поймы.

— Ну и где же ты?! — откликнулась как-то прохожая мимо старушка с повадками ведьмы. — Не виии-жууу! Где!?

Бомж Илья Леонидович лёг в камыш и стал ждать, что будет дальше.
— И нет никого?! Чего звал-то-о-о?! — бормотала про себя эта охочая до приключений старая мегера.

— А что? Вот захочу и найду себе Дарь Иванну, — просушивая выстиранные джинсы и тёплый пиджак, грозно помечтал Илья Леонидович и начал дремать.
Бомж жил здесь в детстве, а квартиру потерял в Москве. Детствоааааа...

Детство!

Он знал этот подъезд, как вы знаете свой, всех жильцов поименно, угадывая остатки былого гламура, хотя бы в той колченогой старухе с ридикюлем, который она волочит по земле.

Он радовался, что никто не узнаёт его. Был душевно рад.
Ведь бомжи и привидения — одного поля ягоды. Так считают многие, отворачиваясь от чужой изнанки и немытости. Зря. Может это тот или та, кого ты потерял когда-то и ждал и вот он пришел, а ты не узнал его, а это он — тот же человек, он смотрит, а ты не видишь.

* * *
— Жоско тут, — выбираясь поутру из будки, как краб из-под камня, разминал затёкшие косточки и тянул ими к солнцу Илья Леонидович.
— А ты перину купи, — высунув нос из окна, советовала интеллигентному бомжу бывшая торговая работница Кузькина.
— Мать, — обычно звал её Илья Леонидович.
— Я тебе не мать, твою мать! — ругалась в форточку бывшая работник прилавка Кузькина Ирина Касымовна.
— Тогда — сестра, — благодушно поправлялся Илья Леонидович.
— Ах, ты-ы-ы! — пряталась в кухонную сень возмущённая ласковым словом баба Ира. — Я тебе не ровня! Штаны подбери!
— Где? — в поисках дармовых штанов вглядывался Илья Леонидович.

Но было утро, штанов или ещё какой целой одежды в пределах видимости не валялось, и надо было пытаться жить дальше.

Ведь раз тебя родили на свет, нужно обязательно жить и не спрашивать - зачем именно здесь и для какого рожна собственно?!! течёт именно ваша жизнь, и какой-нибудь человек застывает в изумлении — зачем он жив? для кого? Ведь никто его не любит и сам он тоже никого.

В детстве любили очень недолго, совсем чуть-чуть, но так сильно, что помнится до сих пор.

Ну, как дедушка Николай первый пупырчатый огурчик размером с мизинец сорвал с грядки и положил тебе в рот. Горько-сладкий огурчик.
«Мальчик мой, — сказал дедушка Николай. — Мальчик золотой мой».

И пошёл на ночь глядя, обходить дом и сад, и тихо крестить стороны света, чтобы никто-никто-никто в тёмную ночь не смог войти через воздушные кресты дедушкиных молитв.

Бомж носил редкую по красоте фамилию — Брежнев Илия Леонидович.
Но на своего однофамильца похож был разве только дикцией.
И то не ради лавров пародиста, а по лишению зубов в тот незапамятный день, который помнил сам и рассказывал друзьям: как выселяли его из квартиры за неуплату «света с газом»...

— Ну, да-а?
— А я не нанимался правду говорить, — в чём-то был прав Илья Леонидович, произнося эту фразу.
— Брехло!

— Бобик брешет, — доставал алюминиевый портсигар из штанов Илья Леонидович и закуривал, делал восьмую затяжку и, скажу я вам, был человеком.
Иной бомж почестней будет иного банкира, не говоря уж о всяких там...

Илья Леонидович, да будет вам известно, имел очень маленькие полузажмуренные глазки, лысую макушку, весьма пушистую по бокам и затылку, узкие плечи и некоторую согнутость в хребте по причине последних неприветливых для него лет, когда спать приходилось не там, где хочется, а откуда не гонят.

— Бомжи — люди, — отходя ко сну и покушав, чего нашёл, бурчал свободный во всех отношениях Илия.

Лабрадор почесал за ухом и решил, что про всех жильцов второго подъезда писать — никаких лап не хватит, вот ещё про Ниночку Ивановну напишет, женщина уж очень хорошая, а про остальных узнаете по ходу разворота событий, сцен и прочей мелодраматической сущности этого романа.

НИНА ИВАНОВНА

«Это было столько раз!
Кто-то скрёбся. Или — нет, я не слышала ничего, но пугалась! Замирая и вооружившись тесаком, шла проверять!

И всегда входная дверь оказывалась открытой... отжатой... сломанной...
И — никого.

Я трясущимися руками закрывала её и вспоминала:
— Может, я забыла запереть? Может, я?! Сама? Сумки там мешали.
Но — не могла. При моём-то страхе, при том, какой я педантичный псих по запиранию собственных замков.

Может — бомж? Бывший муж? Или сосед, от которого за километр несло кислятиной?»
Октябрик спал, накрывшись двумя одеялами, и шумно фыркал во сне.

Нина Ивановна кое-как прикрыла отжатую дверь, выглянула на лестницу, потрогала эмалевый номер своей квартиры «56», он держался крепко на эпоксидке, и не решилась до утра спать, слушая шаги... Уже утром спустилась и дошла до ЖЭУ.

Слесарь Чигиринский выслушал её и медленно соображая, успокоил:
— Иди, замок покупай, купишь — доложишь, за 1000 не бери, бери за 900. После обеда поставлю. 100 долларов в час. Согласна?
— За что? — начала смеяться Нина Ивановна.
— За вредность, — поднял одно веко слесарь. И опустил.
— За чью?
— Много говоришь... — заскучал слесарь. — А сколько у тебя есть?
— Сто рублей, — продолжала нервно хихикать Нина Ивановна.
Чигиринский, молча взглянул на Сидорову и стал усиленно думать:
— Ладно, иди, замок покупай, будешь мне должна...

«В кого я превратилась?» — отходя от подвала в котором царствовал Генрих Чигиринский, легко подумала Нина Ивановна и, стуча каблуками, пошла к рынку покупать новый замок.

СИДОРОВЫ плюс ГИЛЬЗАБИ

В каждом городе, селе, деревне есть семьи, в которых, кажется, счастье находит свой дом. Они красивы. Им везёт. Молодые — прекрасны, старики не ходят согбенной тенью, медленно дыша от пенсии к пенсии. Они живут, а не выживают, как большинство россиян.

В Полежаевске таких семей, может быть, сто... Я не буду перечислять эти семьи с первой по девяносто девятую, если позволите. Спаси вас Бог. Я расскажу только про одну, максимум две.

Сидоровы ещё с незапамятных времен, какими назову сталинские, служили в городских структурах власти. В райцентре в те годы такими структурами были горком с исполкомом и карательные органы — милиция, суд и прокуратура.

Не буду вдаваться в очень дремучие подробности, но Нина Ивановна как раз и была внучкой и дочкой Сидоровых — местной знати советского розлива. У Ниночки Ивановны был брат на шесть лет моложе её, и в то время, когда я отстукиваю этот рассказ, (лабрадор откинулся в кресле и помахал затёкшей лапой), — брату Ниночки было 30 лет. Ровно.

УРОД

У Нины Ивановны с братом было счастливое детство.
Обычные воспоминания — жара, земляничный луг, островерхая дача в пойме глубокой реки и ещё — солнце, дикий мороз, дорога и холод от земли, Ниночку везут на санках, и она засыпает...

До сих пор квартира Нины Ивановны выглядела еще очень красивой, хотя запах бедности уже витал где-то на уровне ног и даже глаз. Крупные серые цвета на шершавых французских обоях. Комнаты — серая, желтая и фиолетовая... Тишина, только треск из комнаты Октябрика. Мальчик что-то ломает.

Это было разорение одной отдельно взятой семьи. И необратимость его в глазах равнодушных или сгорающих от любопытства соседей, еще до сих пор пугала, как хвост чудовищной кометы, летящий из глубин космоса прямо к земле.

История банальна.
Отец Нины Ивановны, когда дети выросли - красиво ушел из семьи. Уехал в Москву, оставив, всё, что нажил — квартиру на шестом этаже, дом в пойме и даже «Морган», который ко времени этого рассказа уже сгнил. Ещё были живы дед с бабкой, и в их квартире на первом этаже благоухали запахи кофе и имбиря. Мама Нины Ивановны, в отличие от многих брошенных женщин, не наложила на себя рук и не начала пить, продавая по-дешёвке богемский хрусталь и шифоновые занавески.

Нет. Рано поседевшая, с нежным румянцем, подтянутая, как все не очень счастливые бабы, толстеют-то, как известно от покоя и наличия мужа, она с молодецкой энергией, тряхнув красивой стрижкой, бросилась выдавать дочку замуж, чтобы насладиться воспитанием внуков, и одновременно тянула изо всех сил вялого Антошку на золотую медаль.

Ниночке было тогда 20 лет, она заканчивала институт, мама работала городским нотариусом, и за ней ухаживал её непосредственный начальник. Отец в Москве тоже вроде женился и процветал. Эти подробности уже стёрлись из памяти за давностью лет.

Обычно в семьях с достатком родители исподволь знакомят своих чад с чадами своего круга. Так заведено.

Интересы, схожий быт, традиционный взгляд на людей пожиже, как на быдло. Нет, конечно, об этом почти не говорят, но именно «почти». Говорят!! Поверьте старой бабке. (Лабрадор задумался, вправе ли он сравнивать себя, то есть собаку со старой бабкой, решил, что — вполне и застучал по клавиатуре с удвоенной энергией).

Как-то так выходит, нет, скорее получается, но в известных и обеспеченных семьях, неважно Москва это или таёжный райцентр, вырастает - урод.

Нет, наружность-то у «урода» очень даже привлекательная: высок, хорош, как бог, остроумен, смешлив, образован, но...

Жесток, циничен, хитёр, ловок до того, что пока не погубит половину городка никто и ухом не ведёт, что он — злодей. Полудюжина человек за его «дела» в колониях сроки отбывает, но - никого это не волнует (кроме, конечно, их родителей и невест).

И даже когда через 7 лет и 3 года, весь калейдоскоп его преступлений, наконец, складывается в остросюжетный триллер, то... никого из колоний не выпустят. Сажают-то легко, а вот выпустить – выходит, дураки были, что посадили, а у нас дураков, как известно днём с огнём не сыщешь. Туда — да, а оттуда — нет. Тем более, кто-то уже умер, кому-то осталось всего год досидеть, а двое так озлобились, будучи посажены почти безвинными, что выйдут теперь самыми натуральными упырями. Нет, пусть уж лучше там пока побудут, посидят, подумают…

К чему я завел эту песню? (Лабрадор поводил мутными глазами, упал на пол и заснул, а утром проснулся и…).
- Хочу досказать!

Энергичная мама таки выдала дочь замуж.
Как раз за сына своего начальника. Случилась пышная свадьба. Невеста в белом, жених в черно-белом. Папа невесты приехал из Москвы, весь расфуфыренный и чужой. И хоть подарил дочке жемчуга на ушки, на пальчики и на шейку, но быстро уехал, улыбаясь чужими глазами.

Семью полежаевских антикваров и нотариусов Гильзаби знали. Ниночка Сидорова стала Гильзаби. Удача?!

Муж был постарше Ниночки и уже однажды был женат и даже разведён. Ошибки молодости, и неопытного секса, как бубнили сват со сватьей в ухо маме. Ну и что! Какие-то смешные алименты 25 %.

Красота и должность мужа дочери — не последняя в прокуратуре, а также перспективы и волнения связанные с началом жизни молодой семьи.
Пёс задумался.

Так вот, Нина Ивановна ко времени свадьбы закончила институт и ждала ребёнка (эти молодые такие торопливые). Ожидалась двойня, но родился все-таки один мальчик — Октябрик и родился он в октябре...

У мужа было обтекаемое лицо и глаза цвета снисходительности, Ниночка его обожала, как обычно молодые женщины любят своих красивых мужей.
Октябрик был поздний, Ниночка переносила его почти месяц. Он словно не хотел появляться на свет — мальчик-даун.

Пока ребёнок мал, такое не очень заметно, и молодая семья просуществовала почти пять лет, потом Гильзаби-муж очень элегантно оставил 25-летнюю Ниночку и ушел по-английски, не прощаясь. Вечером сказал-проскрипел: «А что же ты хотела, Нина?» Что хотела Нина, раскрывшая было рот, слушать не стал, закрыв её рот своим, была ночь любви, а утром — Гильзаби-мужа уже не было.

Выяснилось, что в первом браке, в своё время тоже родился мальчик и с той же лишней хромосомой, но... все это уже не имело значения. Ведь машины времени в то время ещё не было, не то, что сейчас.

И именно это, а не разруха собственной семьи, сразило маму Нины Ивановны наповал.
Люди, считающие себя избранными, отчего-то с трудом переносят обман. Обычный-то человек, сталкивающийся с обманом по тридцать раз на дню, почешет щёку, зажмурится, отмахнется и живёт дальше, только треск идёт.

А вот «избранные», у которых всё вроде получше, чем у других, словно в отместку имеют некоторую хрупкость в организме, которая у обычных христиан фактически твёрдая и несгибаемая, как кирза (эта самая «хрупкость»).

В общем, когда мальчик Октябрь подрос, и ему исполнилось десять, ни бабушки, ни прабабушки с прадедушкой у него уже не было. Нина Ивановна работать постоянно не могла по причине ребенка-непоседы, и по совету отца начала сдавать квартиру на первом этаже в которой, когда-то жили её дед и бабушка…И когда-то, давным-давно пахло обжигающим бразильским кофе и маковками.

К тому времени иссякла хоть какая-то помощь от отца Октябрика. Он даже сел в тюрьму, очень ненадолго, потому что был из разряда тех неприкасаемых, которые могут творить с другими людьми, что им заблагорассудиться, но сами никогда за это не несут никакого ответа.

Лабрадор задумался...
Он дважды видел таких людей и после этих встреч не мог спать целые сутки. «Они — ДИАВОЛЫ», подумал и написал лабрадор и стёр!.. целых шесть страниц...

Там была изложена история, злое ремесло, черты характера и многие фактические недобрые дела нотариуса и антиквара Гильзаби и его сына. Но пёс, вспомнив ЧТО-ТО, настолько очумел, трусовато поджал хвост и метнулся к дивану, чтобы его погладил по ушам и успокоил Слепой Поводырь и — не решился вам рассказать все подробности про мужа Нины Ивановны.

Не смог, не сумел, простите пса.

Нельсон задумался — какая она, Нина Ивановна в свои 36 лет?

И вздохнув, начал писать:
Чёрное каре, красные губы, очень высокая... лабрадор вгляделся в это описание одной прекрасной незнакомки, увиденной им вчера на улице... и заскучал.

Нина Ивановна в свои 36 лет на самом деле была пухленькой шатенкой с мягкими ручками и круглыми белыми коленками и очень стойкая, как большинство женщин, которым приходится потерпеть от жизни не раз и не два.

По сравнению со своей яркой и многозначительной мамой, начальственными и строгими бабкой с дедом и отцом — ловеласом, не говоря уж о красавце-муже, Ниночка Ивановна в свои 36 лет выглядела на 46.

И была обычной женщиной, растившей своего альбиноса-даунёнка с такой любовью, как не каждая мать растит своё здоровое дитя.

Пёс подумал и дописал, вспомнив, как Октябрик, поддел его под рёбра ногой, когда они с Жидковым шли в магазин за молочными продуктами:
«Больной, очень нездоровый душевно мальчик...»

Нина Ивановна вроде бы не старела, только глаза, огромные и почти не мигающие, уходили куда-то вглубь лица. Они не прятались, нет, они просто уходили от действительности всё глубже и глубже, и даже ровненькая свежая кожа в веснушках и точёный носик не могли удержать Ниночкины глаза на прежнем месте.

Ниночка... она была такая красавица, когда-то...
Судьба... и никуда от неё не деться...
В общем, даже лабрадор знал историю Нины Ивановны.

Нельсон поставил точку, потом ещё две и наставил точек целую страницу, да-а! Что-то не давало ему покоя и отдохновения. Он зевнул и с высунутым языком взглянул на Слепого Поводыря, который лежал в соломенной качалке закрыв глаза (незрячие) с огромными стереонаушниками прижатыми головой к одному уху, и отрывался под древнюю группу «Спейс».

Нельсону стало жаль своего хозяина, он подошёл к нему и положил свой нос и обе лапы ему на живот. Слепой Поводырь не стал прогонять четвероногого, только немного подвинул тяжелую морду, чтобы собака не дышала ему прямо в сердце.
Пёс полежал, послушал музыку и пошёл бродить по вечернему подъезду, закрыв дверь на «собачку».

— Познакомиться бы с какой собачкой, — вслух подумал он и сладко чмокнул, нюхая ступеньки между 6 и 5 этажами.

Его тянуло к двери Н.И. Сидоровой-Гильзаби каким-то магнитом, не иначе. Лабрадор шёл вверх по ступенькам и чутко ловил каждый шорох, чью-то беготню наверху, женский несерьёзный бас из квартиры на пятом этаже.

Французскими духами «Бесконечная жизнь» пах коврик у двери писательницы Достоевской, пёс грустно стал их нюхать, чуть не расплакался от нахлынувших переживаний и бренности всех химер вокруг...

И снова ему на ум пришли некоторые подробности из жизни окружающих его людей.
Обычные кульбиты и кувырки...

Ну, про то, что у Тамарки муж каждый день приползает на рогах и стучится ими в свою дверь - даже речи нет. Неинтересно, привыкли.

О том, что сосед со второго этажа — педофил, и за его дверью ранеными зайцами от боли мычат мальчики, которых он приводит, обняв за шею с рынка, или вокзала...
О том, что Таню Дубинину из Красноуральска, муж привёз рожать к маме на 6-й этаж 54-ой квартиры - знали все. Танечка жила в этом доме с рождения, потом удачно вышла замуж за штурмана и уехала жить в Красноуральск. И вот приехала меньше, чем через год, в интересном положении к маме. А к кому ж еще в таком приятном положении ехать?

Нельсон прижал уши к двери, за которой спала беременная и очень красивая молодая женщина Танечка Дубинина, вспомнил, что до сих пор неженат, тяжко вздохнул и решил на неделе наверстать упущенное — стать и неиссякаемая собачья сила позволяли исправить положение в рекордные сроки.

Но — запах, кислый мужской запах от тряпки у 55-й квартиры вывел лабрадора из состояния возвышенной мечтательности. Пес хотел даже отметиться там, но посмотрел на дверь и передумал.

ИНФЕРНАЛЬНО!

Семейная пара из 55-й квартиры представляла собой незабываемое хали-гали.
Когда они шли под ручку, жена всё время смотрела вниз на ноги мужа, подстраиваясь под его шаг.

А Вениамин шёл, вертел головой во все стороны, разглядывал хорошеньких или безобразных женщин, улыбка сменялась на его лице гримасой отвращения. Он шёл по прямой совершенно не глядя под ноги. И, то и дело, попадал то в яму, то в траншею, которых на просторах Полежаевска было, как на поле брани.

Однажды, это было в мае, Вениамин и Мила шли по совершенно лысой местности у кинотеатра «Победа». И так как он считал ворон на проводах, а Мила глядела на его брючины, болтающиеся внизу — они одновременно ступили на кучку дымящимся собачьих экскрементов, которую буквально только что оставила одна невоспитанная собака в центре Площади Мирового Восстания.

Но вся тревога в другом — они оба наступили, он — правым китайским ботинком, а она — левой тайваньской лодочкой, и даже не заметили!
Вениамин досчитал ворон, их было ровно 9 и 1/4 и еще несколько мелких незначительных птах, а Мила, покашливая и чавкая левой лодочкой, к месту заметила:
— Черёмухой запахло, Веньк...

ЛАПОНЬКА, кв. 42

А за дверью Нины Ивановны стояла такая пугающая тишина, что пёс, перескакивая через пять ступенек, помчался на свой третий этаж и только притормозил у квартиры соседской старушки Кокуркиной, совершенной развалины, которая по беспамятности забывала запирать свою дверь и оставляла её открытой, невзирая на тревожную ситуацию в стране. Лабрадор решил прикрыть зазор лапой, но нечаянно забежал сперва в прихожую, замусоренную стоптанными тапками, сапожками и даже валеночками...

— Ты такой маленький, а тяжёлый, прям раздавил, — услышал пёс старческий стон и, скосив по очереди глаза, увидел, как кряхтит старушка, выползая из-под Малькова, кв. 46.
— Я большой и лёгкий, лапонька! — самодовольно уточнил Мальков, натягивая треники. — К жене побегу, хватилась чай.
— Иди-иди, — помахала вслед ручкой Дарь Иванна и села на кровати, пытаясь отдышаться, потом встала и по стеночке поплелась в ванную.
Было ей немало лет, Малькову — 31, и был Мальков геронтофил, причём женатый и с детьми.

Лабрадор после этого решил на какое-то время завязать с писанием романов. Жизнь людей, если в неё всмотреться пристальнее, — до того смахивает на триллер, что собачья психика не выдерживает кипения всей этой субстанции, из которой и состоит человеческая жизнь на планете Земля.

Многих ли женщин зовут лапоньками?

А вот Дарь Иванну так звали все её мужчины, а мужчин у Дарь Иванны было не меряно...
Дарь Иванна молодилась последние тридцать лет.

Ходила наштукатуренная и раскрашенная под матрёшку, платья носила приталенные, что при её субтильности было не так чтобы уж очень красиво, но и не страшно; в ушах у неё звенели серьги-мониста, и их звон-перезвон знала вся округа.

Мадам Кокуркина в младые годы накладывала макияж в ритуальной конторе и, набив руку, на свои остатки былого пудры и теней не жалела, а помадой обмазывала всю нижнюю часть лица. Безусловно, целилась-то она в губы, но... Но ведь женщина, как известно, остается женщиной, пока её любят, а Лапоньку любили. А возраст? А что, собственно, возраст? Все станут старыми и все умрут, что же теперь?

В каждом доме есть своя красавица, свой сумасшедший, своя прилично одетая семейная пара и тройка дамочек с повышенной возбудимостью, ну и ещё по мелочи, вроде высокого брюнета с белой горячкой и двух братьев, один — всегда в тюрьме, а другой устроил тихий наркопритончик у себя в кладовке и так счастлив, что трудно представить. Все остальные жители подъезда, безусловно, нормальные и достойные всяческого уважения люди, их любит Бог. Правда, он один и любит.

В подъезде время текло, как струйка воды из-под крана, но не для Дарь Иванны. Катастрофа возраста не задела её юной души, а молодое поколение полежаевских любителей экстрима в сексе не дали ей возможности забыть, что она женщина.

А что какой-то шутник на двери написал мелом:
«Венерические услуги. Почти даром». Так дураков везде хватает. Лапонька таблички «Добро пожаловать» туда не вешала.

— Какая непорядочная эта Кокуркина! — говорили некоторые.
А ей хоть бы что! Она продолжала куролесить: намажется под индейца и ходит независимо по улицам, проспектам и скверам — стройная женщина преклонных лет.

ОЧЕНЬ НЕНАВЯЗЧИВАЯ СМЕНА РОЛЕЙ

— Этот старый осёл! — взвыл лабрадор. — Утянул меня, наконец, на проезжую часть! — и, зализывая рану на боку, жалобно взглянул на кота со скаредной мордой, чем кота немало приободрил и обрадовал.

Кот даже заулыбался, впрочем, без особого доверия, обнажив кривой и опасный кошачий клык, и приподнял одну лапу, как обычно некоторые джентльмены манерно выдвигают одну ножку перед другой, увидев неплохую на их взгляд даму или более некрасивого джентльмена, чем они сами.

Такой это был кот. Из соседней «сталинки». Ничем вроде бы непримечательный кот, но он-то о себе думал, как Наполеон.

Чтобы как-то уравновесить собачий взгляд на вещи с общепринятым, повествование также будет вести одна молодая женщина.

Лабрадор, как автор, безусловно, получит весь гонорар и потратит его на себя и своего хозяина до юаня, но НАТАША... а НАТАША... в общем, даже лабрадор согласился на соавторство, так что вам не о чем переживать.

Напоминаю, лабрадор — это не фамилия, а название одной из пёсьих пород.
Но — имейте в виду, если один человек рассказывает так, то другой — абсолютно всё переврёт и накрутит своих мыслей, хотя чужие, бестолковые мысли даром никому не нужны.

Вот и тут... Нельсон, будучи лабрадором, рассказал весьма бойко самое начало этой истории, доверил вам много своих умных мыслей, но он всё-таки — литературно-одарённый пёс.

А НАТАША обычная молоденькая женщина, ожидающая в недалёком будущем ребенка. И в школе по русскому у неё было твёрдое «три», и она даже не читала «Мёртвые души» Гоголя... Ну, полистала там, а читать так и не собралась.
И ей доверять канву и тонкий, как экслибрис, сюжет этого романа может решиться только не совсем нормальный субъект, но псу, как автору запретить это никто не смог (хотя пытались). Поэтому не удивляйтесь, увидев некоторые повторения про подъезд и его обитателей. И еще — у Нельсона есть очень уважительная причина передать нить рассказа другому человеку — Наташа в этой истории одна из пострадавших лиц.

Лабрадор:
Я уступаю на время своё место непревзойденного рассказчика историй. Ее зовут НАТАША — одно из самых лучших женских имён!
Пусть рассказывает она, а вы сравните, у кого лучше получается. А я пока сбегаю, проучу кота со скаредной мордой!


ГЛАВА 2

О НАТАШЕ

Наташа повертела гелевой ручкой и задумалась.

Здравый смысл никогда еще не подводил ее, а рассказывать эту историю смысла не было вообще никакого, ведь если каждый из 10 миллиардов умеющих писать и читать только что написанное, начнут гелевыми ручками портить кипы бумаг — жизнь на земле остановится.

Кто тогда пойдёт воевать за свободу палестинских окраин, а кто будет похищать людей ради выкупа, а кто станет выращивать опийный мак на склонах гималайских гор и прочих колдовских мест, а разливать первач по бутылочкам?
Кто???????????

Нет, ну кто?

Если все начнут писать каждый свою брошюрку, то жизнь на земле станет схожа на читальный зал какой-нибудь районной библиотеки, которая напоминает тихий сумасшедший дом: ведь если все в зале говорят шепотом, а только выйдя на крыльцо начинают орать — что это?..

Вот и именно.

И еще:
Я буду писать то от первого лица, то от третьего, могу ещё от четвёртого, не будьте слишком строгими... чмок! чмок!

Я из старинного русского города Сапожок-на-Оби. И всю свою жизнь прожила с бабушкой. Мама не захотела растить дочку в одиночку и завербовалась сперва на Сахалин, потом переехала жить в Японию, и след её затерялся где-то в чувственных лепестках сакуры, удушливых ароматах Фудзиямы и бездонных самурайских глазах, моя мама — красавица, а меня зовут Наташа.

И когда два года назад, ой, уже почти четыре, я закончила одиннадцатый класс сапожковской средней школы № 5, то мы с бабулей встали перед выбором — чего же мне делать и с чего хотя бы начать?
Может, сразу выйти замуж? На меня было два, ой, нет — три претендента, и первый — Толик!

Толян ушёл прошлой осенью служить и «мочил чехов по-чёрному», как он скупо ронял в письмах мне и своей маме Насте.

Мы с моей будущей свекровью тревожно переглядывались и синхронно роняли:
— Дурачок, — стараясь забыть про «мочение» и прочее убивание.
Вторым претендентом бил разведённый учитель истории с географией - Вавилов. Но при всей своей спортивной и подтянутой молодцеватости, мне до такой зеленой тоски не хотелось на весь срок жизни стать — Вавиловой, что я, окончательно и очень сильно помотала головой прямо на выпускном вечере.

И красавец, блондин, ходячий сувенир — Вавилов отошёл лёгким шагом прямо в сторону барной стойки кафе «Воря» в котором наш класс отплясывал выпускной бал с другими «ашками» и «бэшками» из пяти городских школ. Была заварушечка!

Я любила раньше помечтать: вот уеду я из своего Сапожка-на-Оби!.. Только — куда? Я не знала.
Меня с детства называли «цыганочкой». Мама меня нагуляла, и я представления не имела, кто мой отец?
Когда я настырно пытала бабку:
— Бабуль, ну кто?

Она обычно показывала пальцем в окно, за которым блистал малахитовый луг с чёрным лесом вдалеке, а мимо нашего крайнего дома шёл пастух, а за ним с колокольчиками на замшевых шеях брели коровки и козки с мордами учёных дам. В общем, бабуля, фыркая, говорила:
— Может, он, Наташка...
Мне было лет семь или пять, но — неважно, я выбежала из дома, скатилась с крыльца и колобком погналась за пастухом.

— Эй! — завопила я, лавируя в пыли между коровами, — Эй-эй-эй!
Пастух, озорной дядька лет 25-ти, с рыжими патлами и красным небритым лицом смотрел на меня с верхотуры своего роста и туманно улыбался.

— Ты мою мамку знал? — драчливо подскочила я.
— А кто ж её не знал? — потирая ухо, ответил пастух и вздохнул, — Красивая была девка.
— Почему — была? — тоном дочки следователя спросила я.

— Так уехала, — ещё туманней вздохнул пастух и ещё раз вздохнул и еще разок.
— А что ж ты её бросил? — нахмурившись, наступала я.
— Я б не бросил, если б моя была, — не сразу ответил этот рыжий. — А ты что, драться собралась?

— Да кто ты такой? — подпрыгнула я.
— Пастух 2 класса Животягин, — представился пастух и, приподняв меня с земли, поставил на пригорок, мимо которого, обходя его, шли черно-белые коровы с синими глазами и дышали так значительно, что я тоже попробовала так подышать, и мне понравилось.

Я закончила школу с огромным облегчением, и продолжать где-то учиться мне в голову даже не приходило: меня учить, только время тратить. «Ваша Наташа — девочка хорошая, но в голове у неё кавардак, да-а-а», — выслушивала бабуля все 11 лет моих попыток запомнить что-нибудь полезное из школьной программы.

Видимо, всё-таки доля правды в этих нравоучениях имелась. И 25 июня на лавочке в садике, когда я рассматривала свой полный трояков аттестат, меня вдруг осенила мысль — уехать.

В нашем городе из престижных работ были не заняты только две — мыть бутылки в приёме стеклотары и убирать городской вокзал, напевая про «трещинки».
На моё счастье, тем летом Сапожок посетила труппа «бродячих лилипутов» на паре старых немецких автобусов, и, придя в Дом культуры тонкосуконного комбината, я впервые увидела... до них можно было дотронуться, даже сфотографироваться с маленькими нежными созданиями...

Старые детишки с прокуренными голосами. Половинки великанов. Лилипутики. Мудрые младенчики на кривых устойчивых ножках. Просто люди, похожие на грустных детей.

Бабушка была – резко против, даже легла на порог, но через три дня сказала: «Езжай. Наташа, мыть бутылки или вокзал ты всегда успеешь!»
Меня взяли костюмершей, предупредив, что с зарплатой порой случаются всякие пертурбации, но в то лето нам повезло с администратором, и жаловаться на жизнь не приходилось.

Я никогда не уезжала дальше Сапожка и деревни Буяново, где «торчат из земли наши корни», и эти перемещения каждые три дня — новый городок Зауралья, потом — «Золотое кольцо» и дальше на юг — все маленькие и не очень русские древние городишки и дальше, дальше, дальше...

Чтобы работать костюмером, не надо заканчивать вуз или что-то этакое, достаточно уметь шить, аккуратно стирать и старательно гладить, не сжигая вещей. Не самая худшая работа, особенно в театре лилипутов!
Маленькие люди чем-то отличаются от больших. И это «что-то» имеет невыразимую прелесть. Плохой характер маленького по росту человека — ерунда по сравнению с плохим и злым большого, а любовь - такая же. И ещё, если маленький человек добр — это что-то.

Ездила я два года и ездила бы, наверное, и сейчас, да вот только...
Я ведь и не красавица. Нет, ну говорят, все молодые — красавицы, но это — не про меня. Я — маленькая, чёрненькая, с фигуркой, а не фигурой.
Да, городской вокзал, наверное, до сих пор стоит немытый и ждёт Наташу с тряпкой и ведром, но, надеюсь, не дождётся никогда.

Значит так, давайте я начну по порядку, но — предупреждаю — мой порядок и ваш порядок отличаются так же, как одна независимая кошка от двух больших собак (лабрадор был восхищён этим сравнением).

КРАСНОУРАЛЬСК

Красноуральск — губернский город, и этим все сказано.

Полгорода расположено в долине, третья часть на холмах, а остальные домики развернули свои крыши в обхват реки, которая течет с севера на юг. Холмы мягкие, долина пологая, река очень широкая, и потому в городе до того уютно, что я влюбилась в него, и он снится мне до сих пор: дома, всё обустроено, идут люди — одни навстречу, другие — в обгон, тихо едут машины, звенит трамвайчик, пахнет пирожками с изюмом и...

Красноуральск — везучий город, в нём жизнь бьёт ключом, есть работа и люди одеты и смеются. Я его люблю. Но за два года я насмотрелась на грустные города, в которых черно от бедности, и в воздухе качается такой тихий звон, что хочется прижаться к каждой стене затрапезного домика с ржавым козырьком на макушке. Такие города я люблю еще больше.

Мы попали в Красноуральск уже под осень, городу исполнялось ровно 280 лет, и четыре года назад избранный на должность губернатора бывший генерал-лейтенант Соболь пригласил на праздник столько звёзд, что каким-то волшебным — не иначе — образом — «Феерический канкан лилипутов» в качестве первого отделения отплясывал перед Газмановым. Зрелище было тяжелое...

— Смешные люди! — веселился наш антрепренёр, умудрившийся рассовать все деньги, полученные за концерт, по своим карманам. — Жаль медведь в том году сдох, а то бы!..

Того кусачего медведя помнила вся наша труппа, царствие ему небесное.
Шоу продолжалось, а мы загрузились и поехали по залитому огнями ночному городу в отель «Тихуана», который оказался обычной бревенчатой избой, только многоэтажной и покрашенной в зелёный цвет «идальго». Сверху из палок и пальмовых веток перекрученная новогодними лампочками мигала здоровенная надпись «ТИХУАНА» с головой ящерицы посредине.

Два старых немецких автобуса, на которых мы кочевали по России, притулились за гостиницей, а мы пошли мыться холодной водопроводной водой, а потом заснули в четырёх номерах, девочки — налево, мальчики — направо.
Неделя работы на празднике обещала неплохие заработки, а начало осени тревожно напоминало про красные сапоги, которые неплохо было купить к зеленой куртке, приобретённой практически на днях. А что? Очень красиво. На вкус и цвет... сами знаете.

Неделя плясок и задирания ног на городских площадках измотали нашу труппу из 19 артистов, администратора, костюмера, двух водителей и пары грузчиков до предела. Единственное, что радовало — мы хорошо заработали.

Изъездив город вдоль и поперёк, мы ориентировались по ветхому пожарному депо с каланчой и зданию старой красноуральской тюрьмы, за которой, собственно, и располагалась наша гостиница «Тихуана». Засыпая, я старалась не смотреть на эти развалины, затянутые маскировочной сеткой.

Выступая на празднике, мы дважды наблюдали приезд и отъезд губернатора Соболя со свитой, лебёдушкой-женой и невиданное число машин, в которых теперь ездят все без исключения, начиная с бандитов, президентов и прочих больших людей в рясах и костюмах от де Лакруа.

Лучше о них не поминать, молчу-молчу...

За два года я могла изменить свою судьбу раз шесть. Один не считается — тот бахчисарайский ухажёр оказался обычным вруном.

И если бы кто сказал, к примеру, что моя половинка находится в Красноуральске, я, наверное, просто не стала бы отвечать на такую смелую гипотезу.

Может, еще в Череповце? Или в Тюбетейкино, есть такая станция в мордовских степях.
Да, ещё — зубной врач, с набором легальных пыточных инструментов и мешком цемента в шкафу у окна?

От перспективы прожить свою единственную, пожалуйста, не забывайте, жизнь с зубным врачом я бы, наверное, сразу покрылась сыпью. Знала я одного такого же в своём Сапожке...

Но всё вышло, как в кино про черепаху.

Наш «канкан» на колесах сломался, что совсем неудивительно — ведь в нашей перевернутой стране теперь даже самолеты чинят в воздухе, а не на земле. Автобус «Мерседес» был моим ровесником и вдобавок имел не одну аварию в своей трясучей жизни. Раньше лошадей не жалели, теперь не жалеют автобусы. Их используют в хвост и в гриву, а ремонтируют, только когда колеса начинают отваливаться прямо на ходу.

Людей жалко.

Поездка в Таллинн сорвалась, а там нас очень ждали и «рвали на части» четыре из восемнадцати таллиннских варьете. Вообще-то лилипуты могли разместиться в одном автобусе, но реквизит с грузчиками и я с костюмами застряли в «Тихуане» намертво.

Отойти от автобуса не представлялось возможным, местные неработающие олухи уже во всю интересовались его содержимым, хотя костюмы «петит» с укороченными юбками и штаны в обтяжку лилипутских «мачо», влезли бы в лучшем случае, на детсадовцев старшей группы.

Но возможность потери имущества, даже на первый взгляд никому не нужного, существует всегда, везде и, причем, постоянно.

Полетел куда-то карданный вал, сцепка и еще какая-то мудрая железка, которая держала дно этой уверенной в себе машины. И, несмотря на сентябрь, наша гастроль подошла к нелогичному концу, мы сидели по очереди, то в сломанном автобусе, то на чемоданах в гостинице, и проедали заработанные деньги.

Бесполезное время стояния... После праздника лилипуты стали без надобности, костюмы я отнесла и принесла из химчистки, упаковала в кофры, делать было нечего, и мы гуляли с Софией, нашей примой, рассматривая и запоминая город, из которого рано или поздно, но все равно придется уезжать.

Стояло золотое зауральское лето, совсем непохожее на осень, упоительно пахло арбузами, загоревшие и тихие горожане на улицах, совершенно чужая жизнь, и среди ближних к «Тихуане» улиц бродили лилипуты в ожидании отъезда...
Всё приедается и канкан в том числе.

Через два дня я вдруг открыла, что просто жить вот в таком городе - совсем неплохое занятие. Я бы, наверное, осталась в этом светлом и большом Красноуральске, так думала я, пока мы ходили и гуляли; София вприпрыжку обгоняла меня, потом еле-еле плелась сзади, нам тут нравилось и место, и даже время, в котором мы жили.

Говорят, при прежнем губернаторе взрывы и перестрелки были обычным явлением. А с приходом во власть генерала Соболя за год установился тот порядок и тишина, что по ночам можно было, не боясь выйти на улицу и через час вернуться целым и в манто, если, конечно, вы его накинули, отправляясь в киоск за сигаретами.

(продолжение следует)

Другие повести и расссказы Светланы Борминской
ДАМА ИЗ АМСТЕРДАМА
РИСОВАЛЬЩИК. А ТЫ ЛЮБИ МЕНЯ...
ДУНЕЧКА
ХАМЧИШКИНА




*от редакции - Светлана Борминская никогда не была в Польше ...
Редакция очень любит Светлану Борминскую