20/05: РЕЧИ ЛАУРЕАТОВ ПРЕМИИ АЛЕКСАНДРА СОЛЖЕНИЦЫНА
Категория: От Главного редактора
Разместил(ла): lightwhite
ВЕСЬ АЛЬМАНАХ по датам
ЧЛЕНЫ КЛУБА СКРОМНЫХ
ЧЛЕНЫ КЛУБА СКРОМНЫХ (дополненное)
Александр Солженицын
"ЗВУК - часть первая" "ЗВУК - часть вторая"
Вручение литературной премии Александра Солженицына
в доме Русского Зарубежья на Таганке, Нижняя Радищевская, 2
16 мая 2007 года
Литературная премия Александра Солженицына 2007 года решением жюри от 5 февраля 2007 года присуждена АНДРЕЮ АНАТОЛЬЕВИЧУ ЗАЛИЗНЯКУ за фундаментальное достижение в изучении русского языка, дешифровку древнерусских текстов, за филигранное лингвистическое исследование первоисточника русской поэзии «Слово о полку Игореве», убедительно доказывающее его подлинность
Литературная премия Александра Солженицына 2007 года решением жюри от 5 февраля 2007 года присуждена СЕРГЕЮ ГЕОРГИЕВИЧУ БОЧАРОВУ за филологическое совершенство и артистизм в исследовании путей русской литературы, за отстаивание в научной прозе понимания слова, как ключевой человеческой ценности.
20/05: ДВОЙНОЙ ЗАЛП ТОРЖЕСТВА ВЫСОКОЙ ФИЛОЛОГИИ - (начало)
20/05: ДВОЙНОЙ ЗАЛП ТОРЖЕСТВА ВЫСОКОЙ ФИЛОЛОГИИ - (продолжение)
24/05: УЛЫБАЕМСЯ ШИРОКО И РАДОСТНО!
Обсуждение в Интернет-сообществе
Обсуждение в Интернет-сообществе
21 мая тема побывала в 5-ке финалистов
22 мая тема вошла в ТОП - ПОПУЛЯРНОСТЬ ЕЁ ПРОДОЛЖАЕТ РАСТИ
Церемония в фотографиях Алексея Касьяна
Речи лауреатов размещают в своих Живых Журналах всё большее количество людей. Они выходят в ТОП (в 5-ку самых читаемых тем дня) у каждого.
Андрей Зализняк
Андрей Анатольевич Зализняк:
Я благодарю Александра Исаевича Солженицына и всё солженицынское жюри за великую честь, которой меня удостоили.
В тоже время не могу не признаться, что эта награда вызывает у меня не только одни приятные чувства, но и небольшое смущение.
А после того, что я сегодня наслушался – я несколько подавлен.
В моей жизни получилось так, что моя самая долговременная дружеская компания сложилась в школе, и с тех пор, те, кто еще жив, дружески встречаются несколько раз в год уже больше полувека.
И вот теперь мне ясно, насколько едины мы были в своем внутреннем убеждении, настолько для нас очевидном, что мы сами его не формулировали и не обсуждали,
что высокие чины и почести - это нечто несовместимое с нашими юношескими идеалами, нашим самоуваждением и уважением друг к другу.
Разумеется, эпоха была виновата в том, что у нас сложилось ясное сознании – вознесённые к официальной славе все - или почти все - получили её кривыми путями и не по заслугам.
Мы понимали так:
если лауреат Сталинской премии то, почти наверное, угодливая бездарность;
если академик, то нужны какие-то совершенно исключительные свидетельства, чтобы поверить, что - не дутая величина и не проходимец.
В нас это сидело крепко и, в сущности, сидит до сих пор.
Поэтому никакие звания и почести не могут нам приносить того беспримесного счастья, о которых щебечут в таких случаях нынешние средства массовой информации.
И если нам их все таки по каким-то причинам дают, нам их носить неловко.
- Устарело! – говорят нам. - Теперь уже все по другому, теперь уже есть возможность награждать достойных.
Хотелось бы верить…
И есть уже, конечно, немало случаев, когда это несомненно так…
Но…!
Чтобы уже отжил и исчез сам фундаментальный принцип - свидетельств еще маловато!
И, между тем, наше восприятие российского мира не было пессимистическим, мы ощущали так
– наряду с насквозь фальшивой официальной иерархией существует подпольный гамбургский счет.
Существуют гонимые художники, которые, конечно, лучше официальных.
Существует в самиздате настоящая литература, которая, конечно, выше публикуемой.
Существуют не получающие никакого официального признания замечательные ученые.
И для того, чтобы что-то заслужить по гамбургскому счету, нужен только истинный талант - угодливость и пронырство не требуется.
Разумеется, материальные успехи определялись официальной иерархией, а не подпольной, но мы же в соответствии с духом эпохи смотрели свысока на материальную строну жизни.
Западная формула:
– Если ты умный, почему же ты бедный, – была для нас очевидным свидетельством убогости такого типа мышления.
Ныне нам приходится расставаться с этим советским идеализмом.
Для молодого поколения большой проблемы тут нет, западная формула уже не кажется им убогой.
Но наше поколение уже полностью не перестроить.
Теперь несколько слов о моей, упоминавшейся здесь книге про «Слово о полку Игореве»
Мне иногда говорят про нее, что это патриотическое сочинение.
В устах одних это похвала, в устах других - насмешка.
И те и другие называют меня сторонником, защитником подлинности «Слова о полку Игореве».
Я это решительно отрицаю!
Полагаю, что во мне есть некоторый патриотизм, но, скорее всего, такого рода, который тем, кто много говорит о патриотизме, не очень понравилось бы.
Мой опыт привел меня к убеждению, что если книга по такому горячему вопросу как происхождение «Слова о полку Игореве» пишется из патриотических побуждений, то её выводы на настоящих весах уже по одной этой причине весят меньше, чем хотелось бы.
Ведь у нас не математика.
Все аргументы не абсолютны.
Так что, если у исследователя имеется сильный глубинный стимул тянуть в определенную сторону, то специфика дела, увы, легко эту тягу реализовывает.
А именно, позволяет находить все новые и новые аргументы в нужную пользу, незаметно для себя самого раздувать значимости этих аргументов и минимизировать значимость аргументов в противоположную сторону.
В деле о «Слове о полку Игореве», к сожалению, львиная доля аргументации имеющейся пронизана именно такими стремлениями.
Тем, у кого на знамени – патриотизм, нужно, чтобы произведение было подлинным, тем, кто убежден безусловно во всегдашней российской отсталости, нужно, чтобы «Слово о полку Игореве» было поддельным.
И то, что в результате получается разговор глухих, в значительной мере определяется этим.
Скажу то, чему мои оппоненты, равно как и часть соглашающихся, скорее всего, не поверят, но это все же не основание для того, чтобы этого не произносить вслух - действительным мотивом побудившим меня ввязаться в это трудное и запутанное дело было отнюдь не патриотизм.
У меня нет чувства, что я был бы как-то особенно доволен, что «Слово о полку Игореве» написано в 12 веке, или огорчен оттого, что в 18.
Если я и был чем-то недоволен и огорчен, то совсем другим – ощущением слабости и второсортности нашей лингвистической науки, если она за столько времени не может поставить обоснованный диагноз лежащему перед нами тексту.
У лингвистов, казалось мне, имеется гораздо больше возможностей, чем у других гуманитариев, опираться на объективные факты, настолько измерены и классифицированы характеристики текстов.
И неужели же текст не имеет совсем никаких объективных свойств, которые позволили бы отличить древность от её имитации?
Попытка раскопать истину от груды противоречивых суждений в вопросе о «Слове о полку Игореве» была также в значительной мере связана с более общими размышлениями о соотношении истины и предположений в гуманитарных науках.
Размышлениями, порожденными в частности моим участие в критическом обсуждении так называемой «Новой хронологии» Фоменко, провозглашающей поддельность едва ли не всех источников, на которые опирается знание всемирной истории.
Вот примерная картина того, как началась эта работа над «Словом о полку Игореве».
Теперь немножко - о другом.
Все мы понимаем, что в стране происходит великое моральное брожение.
Близ нас на Волоколамском шоссе, где годами нависали над людьми гигантские лозунги «Слава КПСС» и «Победа коммунизма неизбежна», недавно на рекламном щите можно было видеть исполненное столь же громадными буквами «Все можно купить».
Столь прицельного залпа по традиционным для России моральным ценностям я не встречал даже в самых циничных рекламах.
Вот Сцилла и Харибда между которыми приходится искать себе дорогу нынешнему российскому человеку.
Моральных этических интеллектуальных проблем здесь целый клубок, но по характеру моих занятий мне из них ближе всего тот аспект, пусть не самый драматичный, но все же весьма существенный, который касается отношения к знанию.
Вместе с яростно внушаемой нынешней рекламой агрессивно-гедонистической идеи - возьми от жизни все – у множества людей, прежде всего молодежи, произошел такой, уже заметный, сдвиг в отношении к знанию и к истине.
Не хочу, однако, обобщать поспешно и чрезмерно.
Всю жизнь, начиная с 25-летнего возраста, с одним, не очень большим перерывом, я в той или иной мере имел дело со студентами.
И это общение всегда было окрашено большим удовлетворением.
Наблюдая сейчас за работой тех многочисленных лингвистов, которых я в разное время видел перед собой на студенческой скамье, я чувствую, что их отношение к науке и способ действия в науке мне нравится.
И студенты, с которыми я имею дело, теперь, по моим ощущению, относятся к своему делу с ничуть не меньшей отдачей и энтузиазмом, чем прежние; но за пределами этой, близкой мне сферы, я, к сожалению, ощущаю распространение взглядов и реакции, которые означают снижение в общественном сознании ценности науки вообще и гуманитарных наук в частности.
Разумеется, в отношении гуманитарных наук губительную роль играла установка советской власти - применение этих наук на службе политической пропаганды.
Результат – неверие и насмешка.
Теперь убедить общество, что в этих науках бывают выводы, не продиктованные властями предержащими, или невозможно, или очень сложно.
Психологической основой неверия и насмешки служит мстительное удовлетворение в отношении всех лжецов и не только, которые так долго навязывали нам свою идеологию.
Надо ли говорить, сколь мало в этой ситуации люди склонны проверять современные «сенсации» логикой и здравым смыслом?
Мне хотелось бы высказаться здесь в защиту двух простейших идей, которые прежде считались очевидными и даже просто банальными, а теперь звучат очень немодно.
Первое:
Истина существует и целью науки является её поиск!
Второе:
В любом обсуждаемом вопросе профессионал - если он действительно профессионал, а не просто носитель казенных титулов - в нормальном случае более прав, чем дилетант.
Им противостоят положения гораздо более модные:
Истины не существует, существует лишь множество мнений, или, говоря языком постмодернизма – множество текстов.
По любому вопросу ничье мнение не весит более, чем мнение кого-то иного.
Девочка-пятикласница имеет мнение, что Дарвин не прав, и хороший тон состоит в том, чтобы подавать этот факт, как серьезный вызов биологической науке.
Это поветрие характерно не только для России, но и для западного мира, но в России оно заметно усилено ситуацией постсоветского идеологического вакуума.
Источники этих ныне модных положений ясны - действительно существуют аспекты мироустройства, где истина скрыта и, быть может, недостижима.
Действительно бывают случаи, когда непрофессионал оказывается прав, а все профессионалы заблуждаются.
Капитальный сдвиг состоит в том, что эти ситуации воспринимаются не как редкие исключения, каковыми они в действительности являются, а как всеобщие и обычные.
И огромной силой стимула их к принятию и уверованию служит их психологическая выгодность.
Если все мнения равноправны, то я могу сесть и немедленно отправить и мое мнение в Интернет, не затрудняя себя многолетним учением и трудоемким знакомством с тем, что уже знают по этому поводу те, кто посвятил этому долгие годы.
Психологическая выгодность здесь не только для пишущих, но также и для значительной части читающих.
Это освобождает их от ощущения собственной недостаточной образованности, в один ход ставит их выше тех, кто долго корпел над освоением традиционной премудрости, и которые - как они теперь с удовлетворением узнают – ничего не стоят.
От признания того, что не существует истины в неком глубоком философском вопросе, совершается переход к тому, что не существует истины ни в чем, скажем в том, что в 1914 году началась первая мировая война…
И вот мы уже читаем, например, что никогда не было Ивана Грозного, или что Батый – это Иван Калита.
И что много страшнее – скорбно большое количество людей воспринимает подобные новости охотно.
А нынешние средства массовой информации, увы, оказываются первыми союзниками в распространении подобной дилетантской чепухи.
Потому что они говорят и пишут в первую очередь то, что должно производить впечатление на массового зрителя и слушателя и импонировать ему.
Следовательно, самое броское и сенсационное – отнюдь не самое серьезное и надежное.
Я не испытываю особого оптимизма относительно того, что вектор этого движения каким-то образом переменится и положение само собой исправится.
По видимому, те, кто осознает ценность истины и разлагающую силу дилетантства и шарлатанства, и пытается этой силе сопротивляться, будут и дальше оказываться в трудом положении плывущих против течения.
Но есть надежда на то, что всегда будут находиться те, кто, все таки, будет это делать.
В заключение еще раз поблагодарю Александра Исаевича!
16 мая 2007 года, Дом Русского Зарубежья на Таганке
Сергей Бочаров
Сергей Георгиевич Бочаров, лауреат литературной премии Александра Солженицына 2007 года:
Сегодня я прежде всего хочу помянуть, того кто был первым лауреатом - незабвенного Владимира Николаевича Топорова.
Литературная премия тогда началась с того, что она избрала для своего открытия не литературу, как обычно её понимают, а гуманитарную мысль.
И в следующие годы, мне кажется, чувствовалось в решениях жюри особенное внимание или склонность к общей гуманитарной прямо филологической мысли, что заметно отличает солженицынскую премию от других подобный предприятий в наши дни.
Филология в нашей истории последнего полувека это сюжет - как она проходилась сквозь нашу советскую и постсоветскую историю - и как сюжет пришел к сегодняшнему событию, которое я не могу понимать иначе, как признание филологического дела в той его старинной полноте, обнимающей язык и литературу, в той полноте, какая в основном утрачена. Премия - столь авторитетное признание.
Я начинал когда-то, как раз полвека назад, в эпоху, которую можно, пожалуй, назвать антифилологической.
Была известная история с физиками и лириками ...
И поэт тогда формулировал сильно и точно - «дело не в сухом расчете, дело в мировом законе».
Дело было в мировом законе и нам, гуманитариям, лирикам в самом широком смысле, словно было определено тем самым законом переживать известный комплекс неполноценности.
А сегодня я открываю телевизор и слышу от другого поэта уже наших дней, что филология в наши дни важнее даже писательства, и если представить гибель того и другого, то прекращение деятельности филолога было бы катастрофой большей.
Такая мысль – экстремальная.
И удивительно слышать её от поэта, но - это экстремальная мысль сегодняшнего дня.
И, наверное, это симптом.
Значит ли это, что филология нынче в почете как физика в те времена?
Нет, конечно!
Но!
Если такое мы слышим, то что-то ведь изменилось и тоже, может быть, в мировом законе – был такой поворот интересов.
Но и другое в сегодняшнем дне, как тоже симптом – унижение бесспорной филологической работы в новых экономических обстоятельствах.
Это было недавно, у всех на глазах, что взволновало все наше гуманитарное общество – попытка закрыть получивший всемирное признание энциклопедический словарь «Русские писатели», и вмешательство Александра Исаевича Солженицына , который единственный раз обратился к верховной власти, чтобы спасти прекрасное филологическое дело.
И Солженицын в тот критический момент его спас.
Мне вспоминается и другая экстремальная мысль, я запомнил её с тех времен, когда физика была в почете, а лирика в загоне, и принадлежала она, эта мысль, физику.
В 1964 году состоялась Нобелевская премия по физике за лазеры, присужденная двум советским вместе с одним американским ученым.
И в «Литературке» появились статьи лауреатов.
Отвечая на вопрос об отношении науки и религии, наш академик Прохоров отмахнулся стандартной фразой об их несовместимости.
Это был 1964 год.
Но вот ответ американца Чарльза Таунса тогда меня поразил.
Таунс сказал, что религия имеет дело с вопросами гораздо более сложными, чем те, с какими имеет дело наука.
Так ответил ученый, физик!
Филология не религия, но прочитавши это тогда, я почувствовал что такой ответ имеет отношение к нашей ситуации.
Филология не религия, но она занимает свойство у своего предмета – искусства, литературного слова, а уж искусство перед наукой в самом деле имеет дело с чем-то иным и, наверное, все таки более сложным.
И как-то, видимо, перед наукой оно, искусство, роднится с религией.
Старец Зосима у Достоевского так говорил в ответ на религиозные сомнения:
- Но доказать тут нельзя ничего, убедиться же возможно.
Но ведь и в споре гуманитарных и точных наук действуют те же аргументы и категории.
У Михаила Леоновича Гаспарова есть статья о доказательности, как силе науки, и убедительности, как силе искусства.
Сам Гаспаров, как мы знаем, хотел научной доказательности, но статью он написал о том, что Юрий Тынянов - тоже стремившийся быть рациональным строгим ученым - в работах своих, тем не менее, искал убедительности больше, чем доказательности, и работал примерами больше, чем рассуждениями.
Это значит, что строгий ученый Тынянов в своей научной прозе работал, как писатель, как художник в научной прозе.
В формулировках жюри мне нравится эти два слова - филологическая научная проза признается литературой.
А Гаспаров, исследуя научную прозу коллеги-филолога, делает это в тех же словах, что и старец Зосима.
У филологии слова общая территория с её предметом литературой, и в этом её решительное отличие в системе даже гуманитарных наук.
Место филолога-литературоведа во всяком случае между литературой и наукой.
И в обе стороны ему приходится оправдываться.
Ведь в самом деле – нужен ли филолог писателю?
В этом нет полной уверенности.
Говорил же Бахтин, что художник, автор произведения, не приглашает к своему пиршественному столу литературоведов.
Наверное, и Пушкин не приглашал к своему столу и пушкинистов, но к критике он был очень внимателен и сам выступал на этом поприщ.
А вообще, в истории русской критики лучшими критиками-читателями друг друга были сами творцы.
Например, идеальным читателем «Повестей Белкина» остается до наших дней Лев Толстой, как Достоевский - лучшим читателем «Пиковой дамы».
Филолог тоже читатель, но странность его положения в том, что такое необязательное и праздное занятие, как чтение, он превращает в профессиональное дело.
Он должен считаться ученым, оставаясь читателем – а это не так-то просто, литературоведу остаться читателем, не так многим это удается.
В праве ли он еще навесить на себя заносчивые амбиции быть и в каком-то смысле писателем?
Ведь это уже Испанский Король!
Оправдываться перед наукой, тем более приходится постоянно.
Свою неспособность быть точной наукой филология не будет оспаривать, но она живет на внутреннем сопротивлении этой своей неспособности.
В сопротивлении как бы необязательности своих занятий и недостаточной доказательности своих приемов, филолог хочет быть объективно связанным свойствами своего материала литературного слова подобно тому, как связан ученый в естественных, так называемых точных науках.
И тут филолог испытывает то же, что всякий другой ученый.
Мне приходилось часто вспоминать за работой то, что сформулировано в романе «В круге первом» как «правило последних вершков».
Правило это в том, что работа не кончена без последних усилий мысли - необходимость которых видит только сам работающий, а посторонний глаз не заметит - без последних вершков доказательности или же убедительности.
В романе это правило для себя формулирует герой романа, математик, а вместе с ним его формулирует для себя художник Солженицын, но равным образом - это правило и для филолога.
Если вернуться к нашей истории, к этому сюжету «филология сквозь историю», то надо заметить, что в те шестидесятые обновлявшаяся лингвистика взяла тогда филологию на буксир и выводила её из несчастного состояния.
А затем пришла так называемая эпоха застоя, которая еще должна быть оценена как глухое сложное время, но и, как я думаю, более углубленное после гражданских и либеральных шестидесятых.
И вот семидесятые-восмидесятые годы стали временем интенсивной филологической жизни и временем работы нескольких наших великих филологов, имена которых известны всем.
Происходило перемещение интересов в общем сознании, перемещение в сторону интересов гуманитарных, и фигура филолога стала выдвигаться на заметное место в общественной жизни, он стал выходить на положение человека нужного современности.
Тогда прозвучало слово Аверинцева о филологии, как службе понимания.
Это слово от повторения сотни раз стало общим местом, а между тем это было сказано широко – служба понимания вообще, а не только литературного текста.
Как-то на этом застое, как на некотором покое, можно было задуматься о более общих вещах, чем литературные тексты, например, о том
– что случилось с нами в двадцатом веке.
Когда-то Тютчев в одном письме сказал, что «Россия погибнет от бессознательности», и наша история дальше во многом подтверждала это.
Но и «умом Россию не понять» тот же Тютчев сказал нам как будто бы навсегда.
И что сейчас происходит, куда идём – умом понять опять таки не очень то получается – у меня во всяком случае.
Это было на моих глазах в то советское время - как филологическая работа освобождалась от идеологического давления и стеснения и отвоевывала то право, какое по Пушкину принадлежит поэту, который сам избирает предметы для своего вдохновения.
Наши сильные филологи сами избирали темы для своего вдохновения, и никто уже не мог воспрепятствовать Аверинцеву размышлять об Афинах и Иерусалиме, как наших двух философских истоках.
Да и заняться эстетикой Константина Леонтьева - пусть с пока известными ограничениями - но уже в семидесятые годы не могли помешать.
Не могли, уже не хватало сил помешать, уже не хватало сил исторических.
Идеология теряла силы по мере того, как расширялась свободное и более или менее филологическое пространство, экстерриториальная зона, в которой можно было дышать и думать филологу.
В этом сюжете «филология сквозь нашу историю» филология проходила не просто как профессия, специальность, наука, но как гуманитарная сила, какая не только зависела от тесноты исторических обстоятельств, но и участвовала в истории и меняла её.
Позвольте кончить старинным красивым словом:
- На всё равно распространяется наблюдение истинного филолога!
Это было сказано Дмитрием Веневитиновым, а сто лет спустя повторено истинным филологом Григорием Осиповичем Винокуром в его классической книге 1927 года «Биография культуры».
В ней Винокур говорил о филологии не как об отдельной науке, а как об энциклопедии наук, дающей так или иначе ключ к безбрежному миру человеческих текстов самых разных, литературных текстов не только по части изящной словесности, но и по части того, как умом Россию понять.
Или совсем особенный случай, недавний
– филологическим анализом с помощью гоголевских «Записок сумасшедшего» проверить новую математическо-историческую утопию или антиутопию под названием «Новая хронология»
Именно так:
– На всё распространяется наблюдение истинного филолога!
Спасибо.
Спасибо, я благодарю жюри премии Солженицына и Александра Исаевича прежде всего за честь.
И тех, кто говорил за то, что было сказано, я услышал о себе многое такое, о чем я не знал.
В частности мне очень приятно, что в этих, как будто бы похвальных речах, имели место мотивы проблемные и полемические.
Спасибо.
16 мая 2007 года, Дом Русского Зарубежья на Таганке
ЧЛЕНЫ КЛУБА СКРОМНЫХ
ЧЛЕНЫ КЛУБА СКРОМНЫХ (дополненное)
Александр Солженицын
"ЗВУК - часть первая" "ЗВУК - часть вторая"
Вручение литературной премии Александра Солженицына
в доме Русского Зарубежья на Таганке, Нижняя Радищевская, 2
16 мая 2007 года
Литературная премия Александра Солженицына 2007 года решением жюри от 5 февраля 2007 года присуждена АНДРЕЮ АНАТОЛЬЕВИЧУ ЗАЛИЗНЯКУ за фундаментальное достижение в изучении русского языка, дешифровку древнерусских текстов, за филигранное лингвистическое исследование первоисточника русской поэзии «Слово о полку Игореве», убедительно доказывающее его подлинность
Литературная премия Александра Солженицына 2007 года решением жюри от 5 февраля 2007 года присуждена СЕРГЕЮ ГЕОРГИЕВИЧУ БОЧАРОВУ за филологическое совершенство и артистизм в исследовании путей русской литературы, за отстаивание в научной прозе понимания слова, как ключевой человеческой ценности.
20/05: ДВОЙНОЙ ЗАЛП ТОРЖЕСТВА ВЫСОКОЙ ФИЛОЛОГИИ - (начало)
20/05: ДВОЙНОЙ ЗАЛП ТОРЖЕСТВА ВЫСОКОЙ ФИЛОЛОГИИ - (продолжение)
24/05: УЛЫБАЕМСЯ ШИРОКО И РАДОСТНО!
Обсуждение в Интернет-сообществе
Обсуждение в Интернет-сообществе
21 мая тема побывала в 5-ке финалистов
22 мая тема вошла в ТОП - ПОПУЛЯРНОСТЬ ЕЁ ПРОДОЛЖАЕТ РАСТИ
Церемония в фотографиях Алексея Касьяна
Речи лауреатов размещают в своих Живых Журналах всё большее количество людей. Они выходят в ТОП (в 5-ку самых читаемых тем дня) у каждого.
Андрей Зализняк
Андрей Анатольевич Зализняк:
Я благодарю Александра Исаевича Солженицына и всё солженицынское жюри за великую честь, которой меня удостоили.
В тоже время не могу не признаться, что эта награда вызывает у меня не только одни приятные чувства, но и небольшое смущение.
А после того, что я сегодня наслушался – я несколько подавлен.
В моей жизни получилось так, что моя самая долговременная дружеская компания сложилась в школе, и с тех пор, те, кто еще жив, дружески встречаются несколько раз в год уже больше полувека.
И вот теперь мне ясно, насколько едины мы были в своем внутреннем убеждении, настолько для нас очевидном, что мы сами его не формулировали и не обсуждали,
что высокие чины и почести - это нечто несовместимое с нашими юношескими идеалами, нашим самоуваждением и уважением друг к другу.
Разумеется, эпоха была виновата в том, что у нас сложилось ясное сознании – вознесённые к официальной славе все - или почти все - получили её кривыми путями и не по заслугам.
Мы понимали так:
если лауреат Сталинской премии то, почти наверное, угодливая бездарность;
если академик, то нужны какие-то совершенно исключительные свидетельства, чтобы поверить, что - не дутая величина и не проходимец.
В нас это сидело крепко и, в сущности, сидит до сих пор.
Поэтому никакие звания и почести не могут нам приносить того беспримесного счастья, о которых щебечут в таких случаях нынешние средства массовой информации.
И если нам их все таки по каким-то причинам дают, нам их носить неловко.
- Устарело! – говорят нам. - Теперь уже все по другому, теперь уже есть возможность награждать достойных.
Хотелось бы верить…
И есть уже, конечно, немало случаев, когда это несомненно так…
Но…!
Чтобы уже отжил и исчез сам фундаментальный принцип - свидетельств еще маловато!
И, между тем, наше восприятие российского мира не было пессимистическим, мы ощущали так
– наряду с насквозь фальшивой официальной иерархией существует подпольный гамбургский счет.
Существуют гонимые художники, которые, конечно, лучше официальных.
Существует в самиздате настоящая литература, которая, конечно, выше публикуемой.
Существуют не получающие никакого официального признания замечательные ученые.
И для того, чтобы что-то заслужить по гамбургскому счету, нужен только истинный талант - угодливость и пронырство не требуется.
Разумеется, материальные успехи определялись официальной иерархией, а не подпольной, но мы же в соответствии с духом эпохи смотрели свысока на материальную строну жизни.
Западная формула:
– Если ты умный, почему же ты бедный, – была для нас очевидным свидетельством убогости такого типа мышления.
Ныне нам приходится расставаться с этим советским идеализмом.
Для молодого поколения большой проблемы тут нет, западная формула уже не кажется им убогой.
Но наше поколение уже полностью не перестроить.
Теперь несколько слов о моей, упоминавшейся здесь книге про «Слово о полку Игореве»
Мне иногда говорят про нее, что это патриотическое сочинение.
В устах одних это похвала, в устах других - насмешка.
И те и другие называют меня сторонником, защитником подлинности «Слова о полку Игореве».
Я это решительно отрицаю!
Полагаю, что во мне есть некоторый патриотизм, но, скорее всего, такого рода, который тем, кто много говорит о патриотизме, не очень понравилось бы.
Мой опыт привел меня к убеждению, что если книга по такому горячему вопросу как происхождение «Слова о полку Игореве» пишется из патриотических побуждений, то её выводы на настоящих весах уже по одной этой причине весят меньше, чем хотелось бы.
Ведь у нас не математика.
Все аргументы не абсолютны.
Так что, если у исследователя имеется сильный глубинный стимул тянуть в определенную сторону, то специфика дела, увы, легко эту тягу реализовывает.
А именно, позволяет находить все новые и новые аргументы в нужную пользу, незаметно для себя самого раздувать значимости этих аргументов и минимизировать значимость аргументов в противоположную сторону.
В деле о «Слове о полку Игореве», к сожалению, львиная доля аргументации имеющейся пронизана именно такими стремлениями.
Тем, у кого на знамени – патриотизм, нужно, чтобы произведение было подлинным, тем, кто убежден безусловно во всегдашней российской отсталости, нужно, чтобы «Слово о полку Игореве» было поддельным.
И то, что в результате получается разговор глухих, в значительной мере определяется этим.
Скажу то, чему мои оппоненты, равно как и часть соглашающихся, скорее всего, не поверят, но это все же не основание для того, чтобы этого не произносить вслух - действительным мотивом побудившим меня ввязаться в это трудное и запутанное дело было отнюдь не патриотизм.
У меня нет чувства, что я был бы как-то особенно доволен, что «Слово о полку Игореве» написано в 12 веке, или огорчен оттого, что в 18.
Если я и был чем-то недоволен и огорчен, то совсем другим – ощущением слабости и второсортности нашей лингвистической науки, если она за столько времени не может поставить обоснованный диагноз лежащему перед нами тексту.
У лингвистов, казалось мне, имеется гораздо больше возможностей, чем у других гуманитариев, опираться на объективные факты, настолько измерены и классифицированы характеристики текстов.
И неужели же текст не имеет совсем никаких объективных свойств, которые позволили бы отличить древность от её имитации?
Попытка раскопать истину от груды противоречивых суждений в вопросе о «Слове о полку Игореве» была также в значительной мере связана с более общими размышлениями о соотношении истины и предположений в гуманитарных науках.
Размышлениями, порожденными в частности моим участие в критическом обсуждении так называемой «Новой хронологии» Фоменко, провозглашающей поддельность едва ли не всех источников, на которые опирается знание всемирной истории.
Вот примерная картина того, как началась эта работа над «Словом о полку Игореве».
Теперь немножко - о другом.
Все мы понимаем, что в стране происходит великое моральное брожение.
Близ нас на Волоколамском шоссе, где годами нависали над людьми гигантские лозунги «Слава КПСС» и «Победа коммунизма неизбежна», недавно на рекламном щите можно было видеть исполненное столь же громадными буквами «Все можно купить».
Столь прицельного залпа по традиционным для России моральным ценностям я не встречал даже в самых циничных рекламах.
Вот Сцилла и Харибда между которыми приходится искать себе дорогу нынешнему российскому человеку.
Моральных этических интеллектуальных проблем здесь целый клубок, но по характеру моих занятий мне из них ближе всего тот аспект, пусть не самый драматичный, но все же весьма существенный, который касается отношения к знанию.
Вместе с яростно внушаемой нынешней рекламой агрессивно-гедонистической идеи - возьми от жизни все – у множества людей, прежде всего молодежи, произошел такой, уже заметный, сдвиг в отношении к знанию и к истине.
Не хочу, однако, обобщать поспешно и чрезмерно.
Всю жизнь, начиная с 25-летнего возраста, с одним, не очень большим перерывом, я в той или иной мере имел дело со студентами.
И это общение всегда было окрашено большим удовлетворением.
Наблюдая сейчас за работой тех многочисленных лингвистов, которых я в разное время видел перед собой на студенческой скамье, я чувствую, что их отношение к науке и способ действия в науке мне нравится.
И студенты, с которыми я имею дело, теперь, по моим ощущению, относятся к своему делу с ничуть не меньшей отдачей и энтузиазмом, чем прежние; но за пределами этой, близкой мне сферы, я, к сожалению, ощущаю распространение взглядов и реакции, которые означают снижение в общественном сознании ценности науки вообще и гуманитарных наук в частности.
Разумеется, в отношении гуманитарных наук губительную роль играла установка советской власти - применение этих наук на службе политической пропаганды.
Результат – неверие и насмешка.
Теперь убедить общество, что в этих науках бывают выводы, не продиктованные властями предержащими, или невозможно, или очень сложно.
Психологической основой неверия и насмешки служит мстительное удовлетворение в отношении всех лжецов и не только, которые так долго навязывали нам свою идеологию.
Надо ли говорить, сколь мало в этой ситуации люди склонны проверять современные «сенсации» логикой и здравым смыслом?
Мне хотелось бы высказаться здесь в защиту двух простейших идей, которые прежде считались очевидными и даже просто банальными, а теперь звучат очень немодно.
Первое:
Истина существует и целью науки является её поиск!
Второе:
В любом обсуждаемом вопросе профессионал - если он действительно профессионал, а не просто носитель казенных титулов - в нормальном случае более прав, чем дилетант.
Им противостоят положения гораздо более модные:
Истины не существует, существует лишь множество мнений, или, говоря языком постмодернизма – множество текстов.
По любому вопросу ничье мнение не весит более, чем мнение кого-то иного.
Девочка-пятикласница имеет мнение, что Дарвин не прав, и хороший тон состоит в том, чтобы подавать этот факт, как серьезный вызов биологической науке.
Это поветрие характерно не только для России, но и для западного мира, но в России оно заметно усилено ситуацией постсоветского идеологического вакуума.
Источники этих ныне модных положений ясны - действительно существуют аспекты мироустройства, где истина скрыта и, быть может, недостижима.
Действительно бывают случаи, когда непрофессионал оказывается прав, а все профессионалы заблуждаются.
Капитальный сдвиг состоит в том, что эти ситуации воспринимаются не как редкие исключения, каковыми они в действительности являются, а как всеобщие и обычные.
И огромной силой стимула их к принятию и уверованию служит их психологическая выгодность.
Если все мнения равноправны, то я могу сесть и немедленно отправить и мое мнение в Интернет, не затрудняя себя многолетним учением и трудоемким знакомством с тем, что уже знают по этому поводу те, кто посвятил этому долгие годы.
Психологическая выгодность здесь не только для пишущих, но также и для значительной части читающих.
Это освобождает их от ощущения собственной недостаточной образованности, в один ход ставит их выше тех, кто долго корпел над освоением традиционной премудрости, и которые - как они теперь с удовлетворением узнают – ничего не стоят.
От признания того, что не существует истины в неком глубоком философском вопросе, совершается переход к тому, что не существует истины ни в чем, скажем в том, что в 1914 году началась первая мировая война…
И вот мы уже читаем, например, что никогда не было Ивана Грозного, или что Батый – это Иван Калита.
И что много страшнее – скорбно большое количество людей воспринимает подобные новости охотно.
А нынешние средства массовой информации, увы, оказываются первыми союзниками в распространении подобной дилетантской чепухи.
Потому что они говорят и пишут в первую очередь то, что должно производить впечатление на массового зрителя и слушателя и импонировать ему.
Следовательно, самое броское и сенсационное – отнюдь не самое серьезное и надежное.
Я не испытываю особого оптимизма относительно того, что вектор этого движения каким-то образом переменится и положение само собой исправится.
По видимому, те, кто осознает ценность истины и разлагающую силу дилетантства и шарлатанства, и пытается этой силе сопротивляться, будут и дальше оказываться в трудом положении плывущих против течения.
Но есть надежда на то, что всегда будут находиться те, кто, все таки, будет это делать.
В заключение еще раз поблагодарю Александра Исаевича!
16 мая 2007 года, Дом Русского Зарубежья на Таганке
Сергей Бочаров
Сергей Георгиевич Бочаров, лауреат литературной премии Александра Солженицына 2007 года:
Сегодня я прежде всего хочу помянуть, того кто был первым лауреатом - незабвенного Владимира Николаевича Топорова.
Литературная премия тогда началась с того, что она избрала для своего открытия не литературу, как обычно её понимают, а гуманитарную мысль.
И в следующие годы, мне кажется, чувствовалось в решениях жюри особенное внимание или склонность к общей гуманитарной прямо филологической мысли, что заметно отличает солженицынскую премию от других подобный предприятий в наши дни.
Филология в нашей истории последнего полувека это сюжет - как она проходилась сквозь нашу советскую и постсоветскую историю - и как сюжет пришел к сегодняшнему событию, которое я не могу понимать иначе, как признание филологического дела в той его старинной полноте, обнимающей язык и литературу, в той полноте, какая в основном утрачена. Премия - столь авторитетное признание.
Я начинал когда-то, как раз полвека назад, в эпоху, которую можно, пожалуй, назвать антифилологической.
Была известная история с физиками и лириками ...
И поэт тогда формулировал сильно и точно - «дело не в сухом расчете, дело в мировом законе».
Дело было в мировом законе и нам, гуманитариям, лирикам в самом широком смысле, словно было определено тем самым законом переживать известный комплекс неполноценности.
А сегодня я открываю телевизор и слышу от другого поэта уже наших дней, что филология в наши дни важнее даже писательства, и если представить гибель того и другого, то прекращение деятельности филолога было бы катастрофой большей.
Такая мысль – экстремальная.
И удивительно слышать её от поэта, но - это экстремальная мысль сегодняшнего дня.
И, наверное, это симптом.
Значит ли это, что филология нынче в почете как физика в те времена?
Нет, конечно!
Но!
Если такое мы слышим, то что-то ведь изменилось и тоже, может быть, в мировом законе – был такой поворот интересов.
Но и другое в сегодняшнем дне, как тоже симптом – унижение бесспорной филологической работы в новых экономических обстоятельствах.
Это было недавно, у всех на глазах, что взволновало все наше гуманитарное общество – попытка закрыть получивший всемирное признание энциклопедический словарь «Русские писатели», и вмешательство Александра Исаевича Солженицына , который единственный раз обратился к верховной власти, чтобы спасти прекрасное филологическое дело.
И Солженицын в тот критический момент его спас.
Мне вспоминается и другая экстремальная мысль, я запомнил её с тех времен, когда физика была в почете, а лирика в загоне, и принадлежала она, эта мысль, физику.
В 1964 году состоялась Нобелевская премия по физике за лазеры, присужденная двум советским вместе с одним американским ученым.
И в «Литературке» появились статьи лауреатов.
Отвечая на вопрос об отношении науки и религии, наш академик Прохоров отмахнулся стандартной фразой об их несовместимости.
Это был 1964 год.
Но вот ответ американца Чарльза Таунса тогда меня поразил.
Таунс сказал, что религия имеет дело с вопросами гораздо более сложными, чем те, с какими имеет дело наука.
Так ответил ученый, физик!
Филология не религия, но прочитавши это тогда, я почувствовал что такой ответ имеет отношение к нашей ситуации.
Филология не религия, но она занимает свойство у своего предмета – искусства, литературного слова, а уж искусство перед наукой в самом деле имеет дело с чем-то иным и, наверное, все таки более сложным.
И как-то, видимо, перед наукой оно, искусство, роднится с религией.
Старец Зосима у Достоевского так говорил в ответ на религиозные сомнения:
- Но доказать тут нельзя ничего, убедиться же возможно.
Но ведь и в споре гуманитарных и точных наук действуют те же аргументы и категории.
У Михаила Леоновича Гаспарова есть статья о доказательности, как силе науки, и убедительности, как силе искусства.
Сам Гаспаров, как мы знаем, хотел научной доказательности, но статью он написал о том, что Юрий Тынянов - тоже стремившийся быть рациональным строгим ученым - в работах своих, тем не менее, искал убедительности больше, чем доказательности, и работал примерами больше, чем рассуждениями.
Это значит, что строгий ученый Тынянов в своей научной прозе работал, как писатель, как художник в научной прозе.
В формулировках жюри мне нравится эти два слова - филологическая научная проза признается литературой.
А Гаспаров, исследуя научную прозу коллеги-филолога, делает это в тех же словах, что и старец Зосима.
У филологии слова общая территория с её предметом литературой, и в этом её решительное отличие в системе даже гуманитарных наук.
Место филолога-литературоведа во всяком случае между литературой и наукой.
И в обе стороны ему приходится оправдываться.
Ведь в самом деле – нужен ли филолог писателю?
В этом нет полной уверенности.
Говорил же Бахтин, что художник, автор произведения, не приглашает к своему пиршественному столу литературоведов.
Наверное, и Пушкин не приглашал к своему столу и пушкинистов, но к критике он был очень внимателен и сам выступал на этом поприщ.
А вообще, в истории русской критики лучшими критиками-читателями друг друга были сами творцы.
Например, идеальным читателем «Повестей Белкина» остается до наших дней Лев Толстой, как Достоевский - лучшим читателем «Пиковой дамы».
Филолог тоже читатель, но странность его положения в том, что такое необязательное и праздное занятие, как чтение, он превращает в профессиональное дело.
Он должен считаться ученым, оставаясь читателем – а это не так-то просто, литературоведу остаться читателем, не так многим это удается.
В праве ли он еще навесить на себя заносчивые амбиции быть и в каком-то смысле писателем?
Ведь это уже Испанский Король!
Оправдываться перед наукой, тем более приходится постоянно.
Свою неспособность быть точной наукой филология не будет оспаривать, но она живет на внутреннем сопротивлении этой своей неспособности.
В сопротивлении как бы необязательности своих занятий и недостаточной доказательности своих приемов, филолог хочет быть объективно связанным свойствами своего материала литературного слова подобно тому, как связан ученый в естественных, так называемых точных науках.
И тут филолог испытывает то же, что всякий другой ученый.
Мне приходилось часто вспоминать за работой то, что сформулировано в романе «В круге первом» как «правило последних вершков».
Правило это в том, что работа не кончена без последних усилий мысли - необходимость которых видит только сам работающий, а посторонний глаз не заметит - без последних вершков доказательности или же убедительности.
В романе это правило для себя формулирует герой романа, математик, а вместе с ним его формулирует для себя художник Солженицын, но равным образом - это правило и для филолога.
Если вернуться к нашей истории, к этому сюжету «филология сквозь историю», то надо заметить, что в те шестидесятые обновлявшаяся лингвистика взяла тогда филологию на буксир и выводила её из несчастного состояния.
А затем пришла так называемая эпоха застоя, которая еще должна быть оценена как глухое сложное время, но и, как я думаю, более углубленное после гражданских и либеральных шестидесятых.
И вот семидесятые-восмидесятые годы стали временем интенсивной филологической жизни и временем работы нескольких наших великих филологов, имена которых известны всем.
Происходило перемещение интересов в общем сознании, перемещение в сторону интересов гуманитарных, и фигура филолога стала выдвигаться на заметное место в общественной жизни, он стал выходить на положение человека нужного современности.
Тогда прозвучало слово Аверинцева о филологии, как службе понимания.
Это слово от повторения сотни раз стало общим местом, а между тем это было сказано широко – служба понимания вообще, а не только литературного текста.
Как-то на этом застое, как на некотором покое, можно было задуматься о более общих вещах, чем литературные тексты, например, о том
– что случилось с нами в двадцатом веке.
Когда-то Тютчев в одном письме сказал, что «Россия погибнет от бессознательности», и наша история дальше во многом подтверждала это.
Но и «умом Россию не понять» тот же Тютчев сказал нам как будто бы навсегда.
И что сейчас происходит, куда идём – умом понять опять таки не очень то получается – у меня во всяком случае.
Это было на моих глазах в то советское время - как филологическая работа освобождалась от идеологического давления и стеснения и отвоевывала то право, какое по Пушкину принадлежит поэту, который сам избирает предметы для своего вдохновения.
Наши сильные филологи сами избирали темы для своего вдохновения, и никто уже не мог воспрепятствовать Аверинцеву размышлять об Афинах и Иерусалиме, как наших двух философских истоках.
Да и заняться эстетикой Константина Леонтьева - пусть с пока известными ограничениями - но уже в семидесятые годы не могли помешать.
Не могли, уже не хватало сил помешать, уже не хватало сил исторических.
Идеология теряла силы по мере того, как расширялась свободное и более или менее филологическое пространство, экстерриториальная зона, в которой можно было дышать и думать филологу.
В этом сюжете «филология сквозь нашу историю» филология проходила не просто как профессия, специальность, наука, но как гуманитарная сила, какая не только зависела от тесноты исторических обстоятельств, но и участвовала в истории и меняла её.
Позвольте кончить старинным красивым словом:
- На всё равно распространяется наблюдение истинного филолога!
Это было сказано Дмитрием Веневитиновым, а сто лет спустя повторено истинным филологом Григорием Осиповичем Винокуром в его классической книге 1927 года «Биография культуры».
В ней Винокур говорил о филологии не как об отдельной науке, а как об энциклопедии наук, дающей так или иначе ключ к безбрежному миру человеческих текстов самых разных, литературных текстов не только по части изящной словесности, но и по части того, как умом Россию понять.
Или совсем особенный случай, недавний
– филологическим анализом с помощью гоголевских «Записок сумасшедшего» проверить новую математическо-историческую утопию или антиутопию под названием «Новая хронология»
Именно так:
– На всё распространяется наблюдение истинного филолога!
Спасибо.
Спасибо, я благодарю жюри премии Солженицына и Александра Исаевича прежде всего за честь.
И тех, кто говорил за то, что было сказано, я услышал о себе многое такое, о чем я не знал.
В частности мне очень приятно, что в этих, как будто бы похвальных речах, имели место мотивы проблемные и полемические.
Спасибо.
16 мая 2007 года, Дом Русского Зарубежья на Таганке
Опубликовано в 16:00:52
lee wrote: