Светлана Белая

Клуб Скромных

Роман


А где-то там, за туманной поляной, кто-то невидимый сплетает стихи из запахов и шума дождя, из размытых красок осеннего вечера и отпускает их по ветру. Они слегка позванивают бубенцами грез, раскачиваемые волнами вечернего тумана. Почти неслышный, хрупкий звон, взвешенный в осенней туманной тишине, поутру осядет серебристой морозной пыльцой на яркие осенние листья и испарится пропитанный цветом.

Позже дождь прекращается, черный ночной воздух, медленно поднимаясь от земли, заполняет сад и настаивается ледяным туманом. Луна, запутавшись в освещенном круге влажных веток, раскачивается за окном, и я засыпаю, наплакавшись.

***

Сказка для собаки .

 

Заканчивался последний день весны.

От погоды было тошно, муторно. Ветер беспорядочно метал ветви деревьев из стороны в сторону. Было влажно, ветрено, пыльно, душно. Мусор, перемешанный с пылью, носился с места на место. Преждевременно повалились крупные капли из несозревших туч. Они редко шлепали по ветвям и сваливались на землю. Теперь ветер носил мокрую смесь мусора и грязи. Вечернее солнце, смешавшись с рваными тучами, подогревало и подсвечивало невпопад мечущийся беспорядок.

Сил дождю не хватило. Он попытался раскрутить крохотные волчки во вчерашних лужах, да так и не смог. Давление то ли падало, то ли поднималось, а может и то и другое одновременно. Попытался разразиться гром. Он вяло начинался то там то здесь… и не получалось ни там, ни здесь. Влажный душный ветер обрывал мокрые грязные, больные листья. Их убило неожиданно поздним морозом, отступившим совсем недавно. Жара, наступившая вслед за ним, уже не спасла обожженные холодом листья. Получалось совсем нехорошо, гром, солнце, рваные тучи, пыльный душный ветер – от этого совсем затошнило…

Тому, кто сегодняшним вечером устраивал погоду, надо было на что-то решится – или отступиться со своими попытками дождя, или начать всё заново по всем правилам. Сначала закатить солнце, чтобы не высвечивало огрехи первых туч, затем успокоить ветер, ночью собрать душную влагу и хорошо остудить, потом тщательно соткать плотные, настоящие тучи, вплести в них тонкие нити молний и под утро, в прохладе начать промывать каждый листок на дремлющих ветвях. Унести потоком воды погибшие листья, а оставшиеся – сильные и яркие, отмыть дочиста, чтобы безбоязненно сыпать на них прозрачные капли весь день.

Лето началось дождем. В предрассветных сумерках воздух затянуло водяной дымкой, и начался дождь. Он заполнил маленький городок от неба до земли и шелестел… шелестел в тишине…. Капли стекали с крыш, с новых пахучих листьев…

В старом двухэтажном доме, спит женщина, которая любит дождь и одиночество. Она спит у открытого окна. Тонкая водяная пыль сеется сквозь сетку на подоконник и влажным воздухом долетает до лица женщины. Она просыпается и слушает дождь…

Дождь на короткое время укрыл шуршащей завесой её маленькую территорию от мира, создав иллюзию одиночества – она испытывала это редко. И вот сейчас в мире были только она и дождь…. И можно было в полудреме вспоминать любимые строчки, слова..

проговаривать «Я научилась просто мудро жить…», затем станут всплывать другие слова, фразы

- Он полуплакал..полуспал….

Но тут закрытую дверь её комнаты кто-то поскрёб с той стороны и тоненько взвизгнув, заскулил

- О господи… - протяжно застонала Ольга, очнувшись от грез.

Совсем недавно ей принесли годовалого пса, карликовую таксу, и так сложилось, что отказаться от этого «подарка» не было возможности. Оставалось радоваться лишь тому, что не корову привели из предположений её особой любви к животным. Собак Ольга любила, но не таких. Она любила сильных, больших самостоятельных собак, которые вольно бегали без ошейников, где хотели, и которых не требовалось выгуливать.. А то, что привели, было карликовой таксой. Это мелкое искусственно выведенное создание, противно дрожащее на коротких тонких ножках, униженно глядящее снизу влажными крупными глазами, вздрагивающее от любого щелчка и писка, вызывало в Ольге непреодолимое отвращение. Казалось, что противную узкую хрупкую мордочку можно было раздавить одним слабым сжатием женской руки. Эту неудачную шутку человека над природой нужно было прикармливать какими-то порошками и всякой другой научной дрянью. Коврик, который принесли вместе с песиком от прежних хозяев, противно пах.. мисочки вызывали брезгливость…

Звали пса уж совсем невообразимо и вычурно для такого Маленького существа – Лорд. Он норовил запрыгнуть суетливым, истерическим прыжком на кресло, диван, кровать – на всё, на что раньше посягали только люди, робко и тихо скулил у двери, жалко просясь на улицу. Даже черная атласная шкурка и светло-шоколадные ушки-тряпочки нисколько не спасали положение – он был Ольге отвратителен.

Она с брезгливостью ухаживала за этой живой подделкой под нормального пса.

На неё сразу свалились мисочки, котлетки, коврики и прочая непривычная глупость. А это недоразумение на ножках униженно привязалось к ней, ходило следом и выпрашивало робко именно котлетку или кусочек курочки, так как оно решило, что дурацкий корм из баночек пусть ест тот, кто его придумал. Пес жадно ловил настроение в её глазах и рабски подползал, ожидая слов и ласковых взглядов. Иногда в душе у Ольги появлялось нечто сочувственное навстречу этому песику… Собака как-никак..

Лорд доверялся и от всей своей души радовался, заскакивал в кресло и блаженствовал там до следующей перемены настроения. Перемена наступала, и его опять позорно изгоняли с теплого належанного местечка.

Собака поскулила-поскулила у двери еще немного и затихла. Делать было нечего, нужно было вставать и вести его гулять. Она встала, хмуро глянула на туго набитую исписанными на компьютере листами большую сумку, небрежно затолканную под шкаф, и вздохнула.

- Сжечь бы всё… - подумала тоскливо

Но делать этого не стала – то ли лень было, то ли жаль

- Ладно..потом как-нибудь…

Вышла в прихожую. Пес свернулся на грязном затоптанном коврике у двери в жалкий комочек. Услышав шаги, поднял голову, коротко глянул и опять уткнулся мордой в лапы. Несмотря на свою отвратительность, он был умен и понимал нелюбовь хозяйки. Ольге стало противно.

- Жди, сейчас пойдем… - проговорила она холодно, раздраженно и ушла на кухню.

На кухне Ольга сделала себе кофе и села у окна – она всегда пила по утрам свою первую чашку, без которой никогда не выходила из дому. Дождь за окном прекратился, но по всему было видно, что ненадолго.

Ольга засмотрелась на капли свисающие с острых кончиков небольших резных листьев американского клена. Они слегка дрожали и изредка срывались вниз. В квартире было тихо. Ольга привыкла просыпаться медленно, расхаживая по квартире от одного окна к другому. За каждым окном росло свое дерево.

За кухонным окном рос американский клен с небольшими листьями и множеством сережек, свисающих гроздьями. Летом сережки порхали бледно-салатными и прозрачными крылышками, к зиме они рыжели, потом серели и выцветали, но не облетали вслед за листьями, а оставались на топорщившихся беспорядочными пучками тонких ветвях до следующей весны.

Каждое зимнее, туманное от мороза утро Ольга видела, как на заиндевевшее дерево опускались красногрудые снегири и склевывали из гроздьев по сережке, окантованной длинной бахромой инея – одну за одной, одну за одной… пока не надоедало. Клен был не красавец, но Ольга его любила.

В большой комнате было три окна; за двумя из них было по обычному молоденькому клену с широкими листьями, а за третьим стоял огромный ясень.

Деревья жили своей непонятной жизнью, с ними что-то происходило, менялось; у каждого был особый характер линий ветвей и листьев, характер цвета и коры…

Еще до конца не проснувшись, Ольга всматривалась в их жизнь, наблюдая за изменениями цвета и движений. В квартире стояла сонная тишина, утро проходило в уединении, тишине, созерцании и мечтательных размышлениях. Бодрые ранние вскакивания с постели, резкие движения, и мгновенный вылет из дома для активных действий Ольгой отвергались как совершенно невероятный вариант, неприемлемый ни при каких обстоятельствах.

А вот теперь, с появлением собаки нужно было подстраиваться под его режим и желания. Ритуал утреннего кофе у окна был безнадежно испорчен. Время отводилось на него такое же, но молчаливое и вместе с тем нетерпеливое ожидание собаки у двери заполнили его чувством досады и вины.

Они вышли на улицу. Было сыро, пасмурно, пустынно и от этого необычайно уютно - самое любимое состояние мира для Ольги.

Сначала она медленно брела, прислушиваясь к шуршащему стуку капель, осыпающихся с листьев. Капли, скатывающиеся с крыш, звонко шлепались в длинную канавку вдоль дома, заполненную дождевой водой.

Смотрела на темное, местами почти черное небо: цвета расплывались, переходя из одного в другой размытыми границами, как будто написанные разбавленной синей, черной, сизой акварелью по мокрой ворсистой и чуть смятой бумаге. Тона красок неба были холодными, а промокшие дома, деревья, асфальт как бы нанесены мазками прозрачной акварели теплых оттенков на той же ворсистой мокрой бумаге. Это резкое разграничение теплых и холодных тонов перед дождем всегда удивляло Ольгу. Казалось бы – откуда взяться теплым оттенкам при такой холодной палитре неба? Наверное, толща грозовых туч просеивает свет далекого-далекого солнца, пропуская лишь теплые тона спектра или синее электричество молний, клубящееся в облаках и готовое прорваться, так странно подсвечивает…

Лорд тянулся нехотя следом. Он, конечно, хотел гулять, но совсем не по лужам. А хозяйка тащила его дальше и дальше. Он брезгливо обходил все лужи почти на цыпочках, как кошка, и пытался повернуть к дому. Ему было холодно и неуютно, лапы промокли, а хозяйке пришла в голову плохая идея – она решила пробежаться.

Ольга бежала и думала о грустном. О самом грустном.

- Кто меня сюда? За что? Кто спросил и для чего? И если этот кто-то дал возможность хоть чуть мыслить и что-то различать, то почему не дал сокрушительный талант, чтоб зашкалило, чтоб заискрилось и обожгло.

Другого не хочу!

Хочу - высший пилотаж!

Хочу так владеть словом, чтоб суметь обернуть словами то невидимое, что я вижу и чувствую, да так обернуть, чтобы увидели, и чтоб разнотолков не возникало – то это или иное…

Власть над словом – такая неосуществимая мечта…

Хочу слова превратить в яркие мазки фантастической акварели. Довести их до совершенства, а потом набрасывать легкими слоями на живое и невидимое, чтоб оно дышало оттуда и подсвечивало. Но чтоб мазки были совсем не о том. Обвить нитями сюжета невидимый объем, пронзить едва заметной сетью слов его внутри. И все это сделать лишь для того, чтобы видна была именно таинственная мысль-невидимка, а не сами слова…

Но не получается! Никак не получается…

Нужные слова не даются, не приходят… Горы неточных слов сыплются и сыплются на бумагу и получается из них пошлость и напыщенность, которые рушат таинственность и невидимость грубыми глыбами…

Пес бегать совсем не хотел и тормозил всеми четырьмя лапами. Ольга, наконец очнулась, остановилась и обернулась. Лорд сел с размаху от неожиданности и встряхнул головой – ошейник чуть не задушил его. Совсем ему не нравилась такая прогулка; он отвернулся – не хватало еще заискивать.

Надоело.

Бесполезно.

- Ну вот ты и погулял, - сказала, усмехнувшись Ольга и повернула к дому.

К дому шли уже пешком и опять мысли кружили и кружили тоскливой надоевшей стайкой. От них в душе уже было никак – состояние такое, когда уже и не больно, и не горько, и уже ничего не хочется, и уже ничего нет.

Вот именно в таком состоянии «никак» Ольга пребывала уже давно.

Вышли на детскую площадку перед домом. На ней не было ни горок, ни качелей - пустая песчаная поляна среди деревьев, заросшая травой по краям. В центре поляны застыла в недвижимости лужица дождевой воды. В детстве она боялась таких луж, в глубине которых отражалось бездонное небо и казалось, что ступив туда, можно провалиться и утонуть. И даже сейчас, глядя на отражающиеся облака в глубине, она до конца не была уверенна, что на самом деле все проще и обыденнее, что это просто дождь налил немного воды, и в ней лишь отражение и больше ничего. Как-то не верилось…

Прозрачная бездонная лужица вдруг покрылась крупными мгновенными горошинами от капель дождя. Горошина на миг возникала, с плеском ловила свою каплю и разбегалась в разные стороны, уступая место новым ловцам капель. Всё это происходило быстро – всплеск, всплеск, всплеск – и разбежались, разбежались, разбежались… Горошина за горошиной исчезали, каждая своими кругами, круги наталкивались друг на друга, ломались, образуя короткие мельчайшие полукруглые волны. А сверху летели все новые и новые капли – быстро, быстро, быстро… - нужно успеть поймать каждую. Миг – всхлип – побежали-побежали волнами..

И тут вдруг столько капель повалило, что уж никаких горошин не могло хватить, чтобы их поймать. Лужица перестала забавляться каплями, забурлила, заплескалась и стала шириться, заполняя плотную песчаную площадку, а затем и до сочной травы добралась, заструилась меж изумрудных стрел. А с неба стеной валил огромный ливень. Пунктирные струи дождя, разбивавшиеся вначале о темно-зеленые листья и срывающиеся вниз Маленькими частыми каплями с тонких веточек и резных краешков листьев, набирали силу и долетали до земли цельной водяной нитью, легко проходящей сквозь листву, мощным шлепком пробивая себе путь. Листья дрожали и плескались под холодными струями. Воздух, пропитанный влагой, двигался крупными массами. Ольга стояла под дождем, замерев от счастья. Она могла так стоять долго-долго. До чего же она любила дождь!

Пес стоял рядом совершенно безучастно и не рвался с поводка. Он стоял, поджав хвост, опустив голову и дрожал крупной дрожью. Ольге интересно было наблюдать как с промокшей насквозь шерстки скатываются капли. Повисшие уши промокли совсем и изменили цвет, хвост, обычно держащийся упругой черной скибочкой был понуро зажат. Весь вид намокшей собаки под дождем с одной стороны говорил о покорности судьбе, но с другой стороны это было похоже на тихий упрямый протест.

- Что, решил назло умереть героем? – засмеялась Ольга, - ничего у тебя не выйдет. Ну-ка! Побежали домой!

И они опять побежали. Как же это надоело несчастному псу. Он трусил своей смешной виляющей походкой таксы по сплошным лужам уже не пытаясь их обходить и совершенно не понимая, куда и зачем еще надо бежать. К его удивлению они прибежали домой, а он уже и не ждал такого счастья.

Дома Ольга поставила его в ванну и принялась купать. Сегодня, пожалуй, мытьем лапок было не обойтись. Мытье лапок в раковине и купание в ванне было самым неприятным моментом в жизни обоих. Но каждый не любил этот процесс по разным причинам. Ольга из-за того, что каждый раз приходилось чистить и ванну и раковину после пса, а пёс просто не любил бесконечное плескание в воде.

Но сегодня это было совсем не лишним – горячая вода согревала и постепенно возвращала к жизни крохотную, промокшую насквозь таксу. Хозяйка поставила его на кафельный пол и вытерла. Если она думала, что этого достаточно, то она ошибалась. Необходимо было еще бесконечное множество раз встряхнуться как следует, изо всей силы, от длинных ушей до кончика хвоста, а потом всего себя вылизать тщательно и неоднократно – вот тогда будет полный порядок! И Лорд приступил к этому занятию прямо на пути из ванной.

Задние ноги его были еще на скользком кафеле ванной, а передние уже на гладком линолеуме прихожей, а он уже с силой захлопал мокрыми длинными ушами, завертел длинным тельцем и закончил стряхивать оставшиеся капельки с молниеносно взвившегося хвоста. Сделал он это с таким старанием и скоростью, что не рассчитал силы и потерял координацию. И передние и задние ноги разъехались, и он сначала стукнулся головой об пол, а потом хвостом больно ударился о дверь ванной. Одним словом, оконфузился.

Ольга захохотала. Лорд обиженно глянул и пошел в центр прихожей, там встряхнулся еще раз, потом прошел в большую комнату, встряхнулся еще раз, потом в детскую…. потом… Он встряхивался и встряхивался, хлопая ушами и находя всё новые и новые места.. Это было невероятно смешно. Ольга ходила следом и ждала, где же это чудовище прекратит разбрызгивать мелкие брызги со своего длинного тельца.

- Слушай, а ты забавный и упрямый к тому же. Уважаю… - произнесла она смеясь – а давай я тебя накормлю.

Лорд гордо не отреагировал:

- Сначала таскает по дождю, потом купает, а теперь, видите ли, добрая стала… Всё равно умру! – принял решение Лорд и отвернулся.

Ольга разогрела ему две котлетки вместо обычной одной, размятой и смешанной с гречневой кашей. Пес всё равно настырно рыл норки длинной узкой мордой в гречке и вытаскивал оттуда кусочки котлеты или курочки.

Съев две теплые котлетки, уже высохший и забывший о холоде и дожде Лорд, повиливая, вошел в большую комнату и встал в задумчивости в центре. Хозяйка валялась на диване, а он думал, что в общем-то не всё так плохо и две котлетки – это хорошая идея. Потом подумал еще немного, облизнулся, зевнул и лег на ковер

- На коврике в прихожей пусть сама спит…

Ольга лежала на диване и смотрела в залитое струйками дождя окно.

- Ну до чего ж всё таки хороший день!! Всё время льет и льет дождь! В такой день жить – это просто счастье!

Она любила все дожди, и летние, и весенние, и осенние, и, если случалось, зимние. Здесь, в северных краях зимой дождя не дождаться, но на юге, где она раньше жила, дожди зимой не редкость. Эти дожди были особенными. Деревья стояли без листьев, на земле не было травы, а сверху лилась и лилась вода. Все изгибы ветвей, намокших и потемневших проступали четким рисунком на фоне низких серых туч. Сизая размокшая земля и черный глянец асфальта усиливали мрачность оттенков тусклой палитры зимнего дождя. Сочетание серого, черного, мрачного, холодного, ветреного и дождливого настолько заполняли сознание невероятной простотой цветовых решений и изяществом рисунка, что, пожалуй, эти зимние дожди стали для Ольги самыми любимыми. Один такой дождь запомнился ей очень ярко.

Осень на юге длится долго-долго, захватывая и декабрь до середины, а бывает, что и в новогоднюю ночь льет проливной дождь. В тот, запомнившийся год, ноябрь был, как и

полагается, мокрым и ветреным. Все листья снесло дочиста на землю. Тетеньки-хозяйки тщательно выгребли частыми грабельками и вымели густыми травяными вениками с участков около дворов всю пожухшую за лето траву с забившейся в нее почерневшей листвой, и земля уже была вычищенной и пустой. А в декабре вдруг наступили необычайно теплые дни, как в сентябре. От такой неурочности тепла трава, запутавшись во временах года, вдруг дружно проросла и теперь около дворов зеленела сильная молодая поросль. При совершенно обнаженных деревьях это выглядело достаточно странно и неприятно. Такие дни продержались до середины декабря.

В один из дней с утра зарядил стылый декабрьский дождь. Резко похолодало. Тучи были не снеговые, а дождевые. Они вываливали из себя капли свинцово-прозрачной воды в почти морозный день. Некоторые капли на лету смерзались в шарики льда, сыпались на землю вперемешку с ледяной водой и оставались на ней хрустящей снежной кашей.

Ближе к вечеру ветер усилился, и стало морознее. Застывающие капли стали наслаиваться ледяным лаком на дома, заборы, деревья, траву, дорогу… Мороз настолько быстро усилился, что молодая зеленая трава не успела опуститься под тяжестью сыплющейся крупы – так и осталась стекленеть каждым своим узким длинным лепестком. Слой льда на каждой травинке увеличивался, повторяя очертания, но почти не изменяя цвет яркой зелени, только придавая ей серебристо-мутный оттенок. Травяные полянки превратились в карликовые, стеклянные леса, устремленные острыми пиками в небо. Казалось, что о такую траву можно порезать руки.

Но еще более фантастическим зрелищем были стекленеющие на ветру деревья. Порывистый колючий ветер обволакивал застывающим стеклянным льдом каждую тонкую веточку, пропитанную насквозь осенними дождями и ставшую от этого темнее и четче. Наслаивающаяся ледяная лакировка подчеркнула каждый их характерный изгиб. При сильных порывах ветра был слышен стеклянный хруст ломающегося ледяного панциря качающихся гигантов. Обламывающиеся части жесткого панциря терлись о ветки, пытающиеся освободиться от ледяного плена, издавая при этом характерный скрип, похожий на скрип плотного блестящего целлофана. Лаковая обертка деревьев беспрестанно рвалась от порывистых движений веток, но леденеющий дождь всё наслаивал и наслаивал новые вязкие стынущие капли.

Дождь продолжал литься в мороз, казалось, что струи дождя смерзнуться на лету и будут стеклянными нитями падать на землю, хрустя и ломаясь. Тяжёлые сизые тучи так плотно закрыли небо, что создавалось впечатление сумерек, но был еще день, и фонари зажигать было рано. Люди спрятались от ледяного ливня. Вокруг было пустынно, мокро, морозно и неуютно.

Наконец стало смеркаться. Зажглись фонари, что не прибавило уюта этому промокшему миру, а наоборот взбудоражило чувство тревоги, усиленное промозглым ветром. Душа застывала и впадала в безысходность, поддаваясь общему настроению. От синтетического света фонарей, нарушившего суровую гармонию наступающего вечера, возникло чувство обездоленности и тоскливого одиночества. Казалось, что эти чувства, появившиеся вдруг, останутся в душе навсегда. Неуютный мир вокруг покачивался и плясал на ветру. При свете фонарей деревья стали еще фантастичнее, облитые льдом и водой, они вспыхивали бликами отраженного света. При мгновенном освещении фарами проходящих машин они казались состоящими из светящихся штрихов, которые тревожно метались из стороны в сторону. Свет фар угасал, и деревья оставались освещенными лишь фонарями. Светящиеся штрихи при этом располагались расходящимися кругами в ветвях, перечеркнутые наискось частыми, тонкими линиями дождя.

В этот вечер острее чувствовалось равнодушие, холодность и вместе с тем грандиозность окружающего мира, а собственная незначительность и беспомощность становились более очевидными. Требовалось дополнительно немало сил, чтобы убедить себя в необходимости дальнейшего существования. Величие и равнодушие природы

подавляли, не оставляя места вере в себя. Казался смешным вызов миру, брошенный своим присутствием. Скорее всего, мир не только о вызове, но и об отважившемся присутствовать не подозревал…

На следующее утро была зима.

От вечерней хандры не осталось и следа - мир был прекрасен. Стеклянное ночное царство занесло пушистым снегом, которые продолжал сыпать, сыпать, сыпать… Хотелось жить, радоваться, рисовать, писать… Деревья так же целлофаново хрустели, только теперь это казалось необычайно уютным и сказочным…

Уже позже Ольга узнала, что такой дождь, льющийся в морозный ветер, называется ледяным штормом.

Улегшийся на ковре пёс отвлек Ольгу от воспоминаний. Он лежал плотным темным глянцевым батончиком и внимательно рассматривал неласковую хозяйку. Поглощенный своим занятием он медленно клонил голову то в одну то в другую сторону, так как это умеют делать только собаки. Ольга стала вслед за ним клонить свою голову, повторяя в точности его движения. Такой издевательской пародии на себя Лорд не выдержал. Он резко вскочил, тельце его напряглось, хвост взлетел и застыл вертикально черным прутиком, лапы нетерпеливо переступили и он залился лаем. Это было что-то новое. Чтобы он раньше возмущенно лаял на Ольгу – такого она не помнила…

- Ну это совсем другое дело!!! А то ходишь, как будто ты не собака, а даже не знаю кто… - выговаривала смеясь Ольга

Пес, обрадованный словам, обращенным к нему, так завилял тельцем, восхищенный до крайности, что хвостом отхлестал сам себя. Он припал на передние лапы, заскулил коротко и нетерпеливо, потом вскочил, прыгнул, переступил лапами и застыл опять в напряжении ожидая продолжения, свернув голову до упора. Подходить всё же не решался – «мало ли»

- Кто её знает, может, скажет слово и опять надуется…

Ольга стала присматриваться к нему. Когда его принесли, это было настолько жалкое и истощенное создание, что все его рёбрышки четко проступали сквозь тонкую шкурку. Повадки были трусливыми и гадкие от этого невероятно. К миске он крался вздрагивая, а, добравшись до нее, виновато отворачивался и уходил при любом приближении новых хозяев. Ольгу этим он так раздражал, что ей даже смотреть на него не хотелось. А теперь ребрышки затянулись здоровым жирком и мышцами, шея окрепла и налилась, и для его тельца была, пожалуй, даже мощной, грудка раздалась, а передние лапки с наросшими мышцами от ежедневных пробежек слегка вывернулись, как у боксера, и теперь это был красавец-пёс.

Изменились и манеры.

Он стал смелее.

Всё началось с посещения одного знакомого. Когда тот вошел и увидел скромно вышедшего навстречу звонку в прихожую пса, то залился высокомерным смехом. У него дома была роскошная колли и это создание на четырех крохотных лапках он тоже, как и Ольга за настоящую собаку не принял.

- Кс-с..кс-с..кс-с..кссссс… - издевательски позвал он Лорда

А тот вдруг облаял его от всей души, чтоб у гостя навсегда пропало желание считать его какой-то недостойной кошкой, и гордо удалился. И как назло на прогулках часто встречались злые дети, которые почему-то, как сговариваясь, тоже подзывали его таким обидным «кыс-кыс-кыс». Он всё лаял и лаял, отбиваясь от такого несправедливого прозвища, доказывая, что он Собака, пусть маленькая, но Собака.

Ольга подметив его ярость на любое упоминание о кошке, решила однажды пошутить. Лорд трусил впереди, а Ольга в спину ему – «кыс-кыс-кыс». Пёс ошарашено обернулся и не поверил

- Пусть не любит, но такого она себе никогда не позволяла…

И он с яростным лаем кинулся вслед маленькой худенькой старушке, семенящей впереди в магазинчик в смешной фетровой шляпке старинного вида

- А больше некому… - не усомнился пёс в справедливости возмездия, но на всякий случай решил получить одобрение, оглянувшись на неласковую хозяйку..

- Правильно, Лордик, так старушке в шляпке и надо.. – тихо придушенно пробормотала Ольга, честно глядя в глаза оглянувшемуся за поддержкой псу.

– А пусть не дразнится….

Прехорошенькая Старушка всплеснула ручками, изящно махнула на лающую кроху кашолочкой и посеменила дальше….

А вот сегодня он упрямо показывал свой новый устанавливающийся характер, и если бы не это, Ольга вряд ли стала бы так внимательно его рассматривать

- Да ты красавцем стал, и с характером! – похвалила она его – ну иди сюда – и постучала ладошкой по дивану.

Повторять не пришлось. Взметнувшись, пёс в мгновение ока оказался на диване, завалился на спину и бешено застучал хвостом от счастья по упругой подушке. Потом, не зная, чтоб ему еще такое сотворить на радостях, стал рыть диван, просовывая иногда узкую длинную морду между спинкой дивана и Ольгой, фыркая и порыкивая в придуманную норку. Он так играл в охоту. Потом заскочил на руки к хозяйке и мгновенно излизал ей всё лицо. Потом соскочил, пронесся по комнате и влетел в кресло, потом опять пробежался – и на диван! Он носился по всей квартире, проскальзывая когтями на виражах по гладкому линолеуму. Наигравшись и набегавшись, он уже смело вскочил на диван и устало и счастливо пристроил голову на Ольгиных коленях. Ольга погладила скользкую спинку, маленькую голову и сказала

- Давай я тебе, несчастное создание, сказку расскажу

Пес поднял голову и внимательно посмотрел в глаза

- Эх ты, бедолага, как-то не везет тебе, ну ничего, может, мы привыкнем друг к другу... Я сейчас буду рассказывать тебе сказку, о которой никто не знает. Почему сказку? А почему бы и нет. И сказкой, то, что я буду тебе рассказывать, я называю не потому, что там волшебники и приключения.

Нет.

Сказка - это там, где есть только те вещи, которые мне нравятся. И совсем нет того, чего я так не люблю. Это такое место, которое я придумала для себя и как будто живу там. А кто мне запретит жить в сказке? Да никто. Ты не подумай, никаких настоящих, грозных запретов нет. Просто все так устроено, что их как бы и нет, этих запретов, а в то же время они есть. То есть, их специально никто не придумывает и никто как бы ни в чем не виноват, но к любой вещи, которая мне нравится, в этом мире прилагается полный комплект вещей, которые мне очень не нравятся.

Ну, вот тебя взять, например. Котлетки тебе нравятся, но к ним приложена я, мрачная, недовольная, а иногда и злобная. И ко всему прочему существуют лужи, сырость, холод, слякоть, ванна и многое-многое другое, что ты не любишь. Но я ведь в этом не виновата. И ты

не виноват, что ты таким родился. И родился только для того, чтобы тебя беспрестанно расцеловывали, вязали на тебя миллион бантиков, таскали на руках, устраивали на подушечках с идиотскими рюшками, пялили на тебя мерзкие комбинезончики, попонки, сюсюкали с тобой и нянчились.

А тут я, нежданно- негаданно - и начинается... Бег по утрам, и прочие неприятные неожиданности. А мне тоже совсем не нравится иметь в доме собаку со всеми запахами, лапками, шерстками, и лишними заботами.

Нужен ты мне очень утром?! Делать мне больше нечего, кроме как таскать тебя за собой на веревке! Но деваться нам с тобой некуда - приходится мириться.

Вот в чем прелесть моей сказки, в том что там совсем нет неприятных гадостей, вроде наглых чиновников со стеклянными глазами, тупоголовых жителей, что вот-вот затрут своими чугунными телами, раздавят и не заметят этого, алкоголиков, грязи, мелких собак (извини) и прочих подобных вещей. И потом...

Художник из меня не получился, литературная карьера рухнула безвозвратно. Так что мне теперь не жить, что ли? Все что я люблю; все кустики, листики, веточки, дождики, да мало ли чего - все это осталось со мной. Слова не поддаются... ? Ну и ладно, я их писать не буду, я их буду думать. А иначе я жить не могу. Почти все, что меня окружает, мне не нравится. Мне скучно. Мне надоело. Я больше не хочу, не могу, не буду ... Я не буду даже обращать внимание, на то, что меня так раздражает. Я в сказке жить буду.

Знаешь, очень давно я услышала одну песню на английском языке. Безумно красивая песня; поет мужчина низким голосом, местами почти шепотом - красиво так поет. А так как я английского не знаю, то и решила, что это нечто нежно-шепотливо-любовное. А потом кто-то добрый сказал мне, что песня эта про падение берлинской стены, что-то наподобие «эль пэбло унидо...», революционное чрезвычайно, одним словом. Зачем мне это надо было знать? Так бы и жила себе спокойно... И знаешь, какие мысли у меня после этого появились? Может быть, мы всем словам придаем не тот смысл? Может, мы и всему миру придаем не тот смысл? Чудится во всем духовность, высший смысл, божественная недосказанность... А мир совсем не про то...? Может он весь «эль пэбло унидо..» ? Стала присматриваться к людям: «А о чем это они все? Так это не декорации - их суета, серьезные лица, бредовые фразы? Это все не стыдливое и от этого неловкое прикрывание красоты в душе - а это их настоящее лицо??? Это не игра??? Они совершенно серьезно ощущают себя директором парка, директором банка, начальником налоговой инспекции - и это все??? И больше они никто??? И ничего другого нет??? И живут они не ради красоты и мысли???»

Ну, нет!!! Я так не согласна. Даже если весь мир не про то, что мне нравится, значит надо придумать сказку для себя и жить в ней. И я хочу тебе сказать, что у меня дороги к какой-то неведомой цели не наблюдается, а присутствует лишь принудительное путешествие по очень странному и часто нелогичному месту пространства и записывание неких фрагментов. Мне не нравится пространство, а пространству не нравлюсь я.

И никто не виноват.

Самая большая цель на сегодняшний день достигнута - почти невредимой добраться до такого безумно красивого дня и понять его красоту - ну разве это не достижение души? Все!!! Других целей нет!!! А ежели некие жизненные цели желают быть настигнутыми, то пусть сами отправляются вслед за мной в сказку, а с меня достаточно!!! И пусть подальше идет весь мир со своими проблемами, если ему мало только красоты, и нужно еще чего-нибудь наворотить мрачного, кровавого, мерзкого и нелогичного. Скажу ему «прощай», а сама отправлюсь в сказку. Буду там жить по-настоящему, а здесь, снаружи, как можно тщательнее корректировать свое поведение и стараться быть как можно незаметнее. Не разбивать же голову обо все стены? Стены пусть сами по себе, а я сама по себе.

Я однажды видела девочку- шизофреника на лекции по психиатрии. Лекции нам читали на территории клиники, отгороженной от мира высоким забором, за которым шла своя еще более нелогичная и нездоровая жизнь. В тот день я немного опоздала, наша группа в сопровождении преподавателя уже прошла к одному из многочисленных домиков, где читали лекции, и мне пришлось искать их, бродя по этому скрытому незнакомому миру. Все это было похоже на огромный парк. Среди высоких мрачных и темных елей, что уже было странно

для южного города, где ели не приживаются, чахнут, желтеют и не растут, были разбросаны одноэтажные домики, окруженные, каждый высоким забором и табличкой «Посторонним вход строго воспрещен».

В тот день выпал огромный для юга снег, просто невероятный по своей непривычности, выше колена Я брела по глубокому снегу мимо затаившихся за заборами домиков с намекающими на опасность, кроющуюся там, табличек по пустынным аллеям, а вокруг не было ни души.

Пусто и страшно, только ели шумели.

Представь, вокруг мир больных сумасшедших людей, но их не видно, только странный пейзаж, снег, ели, заборы, и никого вокруг, - ни больных, ни здоровых. Только что был трамвай, люди, толчея, улицы, машины, шум - и вдруг, непривычно, пусто и опасно.

Сначала я держала себя в руках, взрослая ведь уже, и чего бояться, все опасности спрятаны под замок, и где-то в одном из домиков наша группа.

Вот только б узнать поскорее - в каком?

Все домики на одно лицо, попробуй вспомни, тот единственный и не страшный. Держала, держала себя в руках, а потом как побежала, куда глаза глядят!

А чего ж они - ни души???!!!

Влетела в первый попавшийся, - пусть хоть больные, но души. А там наши - веселые и здоровые, и юный доктор наук Геннадий Николаевич лекцию читает. Юным он считался для своего докторского звания, а так это был просто молодой человек лет за тридцать, пожалуй, даже под сорок, приятной наружности. В этот день он должен был закончить наше шестнадцатичасовое обучение психиатрии.

Говорить ему сегодня предстояло четыре часа, он только начал, но торопился, торопился. Было не понять, к чему такая спешка. За полчаса он пробежался по всем паранойям, маниям, психозам и неврозам, перевел дух и остановился. И знаешь, в чем оказалось дело? Он решил все оставшиеся три с половиной часа, без перерыва рассказывать о самом, по его мнению, интересном заболевании, единственном, которое волновало его в жизни, о шизофрении.

Он успокоился, расправился, расцвел и начал.

Он был просто влюблен в эту болезнь, и ничего не мог с собой поделать. Рассказывал нам, не медикам, с такими подробностями, что было похоже на то, что он просто говорит сам с собой, просто размышляет вслух и продолжает свою никогда не прекращающуюся работу.

Долго говорил о вялотекущей, а потом перешел к еще более интересному - к злокачественной шизофрении.

Глаза заблестели, речь возбудилась, и он только что не потирал радостно руками. Но потирать не стал, по всей видимости, опасался плохих манер. Но как же ему было трудно сдерживаться! Он ходил, не бегал, но так, что казалось, еще немного и забегает- забегает, засмеется радостно, запотирает руками.

- Милые мои, - обратился восхищенно к каким-то неведомым собеседникам, потому как нас, он сдается, не замечал

- З локачественная шизофрения, она как солнце! Это может случиться с каждым из нас , потому как шизофрения, это болезнь повышенного интеллекта. Да, да, она как солнце! Утром встал, а она уже здесь…

Мы, замерев, слушали со страхом. А как прикажешь выслушивать такие откровения? Каждый стал тут же мысленно примерять на себя симптомы и тихо ужасаться.

- И что самое интересное, что вылечить это уже нельзя! - увлеченно вещал с кафедры Геннадий Николаевич - можно только откорректировать поведение. Да, да, лечению не поддается, только коррекции. Я сам разработал один метод, и сейчас покажу вам очень интересный случай. Девочка пятнадцати лет, умненькая девочка, но перечитала книжек, а потом еще добавила мистической литературы, и наутро готово! Вот теперь у меня проходит курс. Очень, очень интересный случай! - говорил, а сам уже усаживал девочку , приведенную кем-то в зал, на табуреточку перед нами.

Обычная девочка, хмурая только. Геннадий Николаевич, стоял оборотясь к ней, сложив руки, но стоял так, что еще немного и побежит вокруг, прижмет к сердцу, но не как девочку, а как интересный случай.

Говорить он продолжал стоя боком к нам, лишь изредка поворачивая лицо в нашу сторону, все насмотреться не мог на так удачно заболевшую девочку. Нет, ты не подумай, это была не жестокость, а скорее невероятная влюбленность в болезнь и в каждый ее симптом. Сообщив, что у нее полностью отсутствует эмоциональность и чувства, а взамен

утерянному невероятно повысился интеллект, он предложил нам проверить девочку на чувствительность к нескромным вопросам. Мы не поверили, и чтоб смутить и заставить залиться краской стыда юное лицо, расстарались так, что сами смутились и залились краской. Девочка спокойно, без вызова, всматриваясь в нас внимательно, отвечала на все вопросы, в которые была посвящена.

- Вот видите, видите???!!! - восхитился Геннадий Николаевич, и не выдержав, прошелся кругом пару раз вокруг табуреточки, и опять застыл сбоку от нее, созерцая влюблено ее профиль. Застыл и задумался ненадолго и дальше уже продолжил спокойнее, глаза его продолжали смотреть на пациентку, но слегка прищурились, потом расширились, глядя уже в мысленное пространство. Лицо приобрело отрешенное выражение, а тело даже несколько раз слегка, почти незаметно качнулось с носков на пятки.

- Я сейчас заново учу ее жить среди людей, по всем правилам. Корректирую и корректирую... Я ей говорю, когда нужно растянуть губы, изображая улыбку, когда произносить «здравствуйте», а когда «до свидания» и тому подобное. Она сейчас не совсем понимает, для чего все это нужно делать, для нее теперь не существует ни любви, ни ненависти, ни стыда, ни неловкости. Только рациональность действий. У нее полностью отсутствуют симпатии и антипатии по отношению к людям, полная эмоциональная невосприимчивость. Она ушла в свой мир и наш мир ее не интересует. Но ей придется жить среди людей. И если она не освоит правил, то ей придется провести всю жизнь за оградой, среди буйных и больных. Время от времени она все равно будет попадать сюда, но остальное время она сможет вести хоть какую-то свободную жизнь.

- Ты поняла, что ты больна, и твой мир выдумка ?! - вдруг резко и грубо бросил он девочке.

Она повернула к нему лицо и ровным голосом произнесла

- Да, Геннадий Николаевич, я больна, и мне необходимо научиться всему, о чем Вы говорите…

- Вам, наверное, кажется диким мое грубое обращение к ней? - продолжил он, не выходя из состояния задумчивости и отрешенности, - я намеренно говорю с ней грубо. Когда она отсюда выйдет, мир к ней повернет именно такую сторону, грубую и враждебную, другого отношения к ней не будет. И если она научится внешне правильно реагировать, то есть корректировать свое поведение, то, возможно, ей удастся реже попадать сюда. И хорошо, если она попадет опять ко мне... Милые мои, я вас прошу, запомните, коррекция, коррекция, всю жизнь коррекция. Если вам приклеят ярлык с диагнозом, то жить нормально и заниматься своим любимым делом вы уже не сможете никогда…

Было странно, что именно к нам он обращал эти слова, странно и печально…

Тут он отвлекся от мысли, так завладевшей им, и обратился к девочке уже мягче

- Прочти нам свои стихи.

И уже нам

- Она пишет неплохие стихи. И еще, обратите, пожалуйста, внимание на то как она вас всех рассматривает. Пока вы изучаете ее, она изучает вас, пристально и внимательно. Она не совсем поняла мою теорию, но старается вновь узнать мир, который стал ей безразличен в одно мгновение, но в котором она вынуждена жить до конца дней своих.

Больная девочка, не вставая, все тем же ровным спокойным голосом, без смущения и запинок прочла наизусть небольшое стихотворение…

Ты знаешь, это было очень красиво, легко и немного сумасшедше, ну, впрочем, как и в любом хорошем стихотворении. Я не запомнила его, а сидеть и записывать вслед за ней я не решилась. Мне было неловко, стыдно, я не смогла смело сделать, то чего очень хотелось. Мне было не все равно, что обо мне подумают нормальные люди, со здоровой психикой. Перед нами сидела не поэтесса, а девочка-шизофреник. Страшно увидеть недоуменные взгляды, получить неудовлетворительную оценку по здоровью, выйти из дружных рядов нормальных, здоровых людей и отправиться на соседний стульчик, рядом с девочкой.

Нормальные и здоровые соберутся вместе и начнут корректировать поведение, устанавливать свои нормы, расскажут, куда идти надо, а куда не следует. Нет, я уж лучше сама себя скорректирую, и тихо просочусь между всеми нормами, установленными чугунноголовыми.

Вот так я и запомнила из стихотворения всего две фразы - «Синяя роза в синей шали, белая роза в белой шали. .»

Сразу представилась картина из двух половинок, написанная гуашью или пастелью…

Синяя роза, с синей ножкой, с синими шипами, листьями и лепестками на таком же синем фоне.

Синий-синий, яркий- яркий…

Такой цвет еще называют «электрик», но не светящийся и прозрачный, а плотный и немного шершавый. Фон чуть-чуть светлее, разбавленный белилами и слегка затертый. Верхнюю часть стебля, прямо под цветком, обхватила прозрачная, легкая синяя ткань - даже не ткань, а так... прозрачный намек на нее - и трепещет, вьется, старается сорваться.

Белая роза такая же - вся белая от стебелька с шипами до лепестков, и фон белый…

Белый-белый, яркий-яркий…

И шаль трепещет прозрачный белым намеком, готовая сорваться и унестись…

И написано также гуашью или пастелью - плотно, шершаво. И сюжет такой же как и у синей розы на её половине картины, только цвет другой.

Я не люблю розы, очень уж парадные и вычурные, какие-то почти мертвые цветы, но эти две розы-близнецы … просто зачаровали.

Сижу я, и взгляд оторвать от больной девочки не могу, и не как от интересного случая, а как от талантливого человечка, распинаемого любознательными студентами.

Она закончила и посмотрела на Геннадия Николаевича, без обожания и преданности или ненависти и презрения. Просто повернула голову, переместила зрачки в сторону его лица и остановила их с единственной целью - видеть, а не выражать чувства взглядом.

- Еще? - коротко спросила и стала ждать ответа.

Вот, поверь, не было в этом вопросе и ожидании ни капли скрытого протеста или ёрничества. Был простой вопрос и простое ожидание. Я такого еще не видела...

Полное отсутствие даже проблесков хоть каких-нибудь чувств, хоть отголосков или намеков! Так не бывает! Для меня по сию пору осталось загадкой - чувств не было, или она их не проявляла? Мне хочется думать, что не проявляла. У нее другого выхода не было. Ну, ведь писала же она как-то стихи? Или не было чувств по отношению к людям? Полное равнодушие к ситуации? А чувства она перенесла в другой, воображаемый мир? И там бродила среди синих и белых роз с развевающимися шалями? Очень красиво и очень печально. А родители ее в психушку... Да, так вот бывает.

Вышли мы оттуда очарованные коварной болезнью, странной девочкой, слегка влюбленные в печального доктора и пошли , ошарашенные, дальше. Такого не забывают... Все это я тебе рассказала по поводу коррекции поведения. Пора уже и за сказку приниматься.

В большом-пребольшом, древнем-предревнем городе среди каменных громад и сизого от угара воздуха есть старый-старый сад.

В этом саду всегда осень и дождь.

И когда в большом городе лето, зима или неприятная ранняя весна, и с неба валит серый мокрый снег, а жидкая грязь, в которую он превращается, взвесью висит в воздухе и хлюпает под ногами…

И вокруг царит сырость, холод и сумерки, а сквозь серый снег и грязевую взвесь пробиваются сотни тяжелогруженых машин где-то на выезде из города, исторгая из себя сизый дым и ревущие надрывные звуки… А на остановке стоят хмурые люди в грязных мокрых шубах и чего-то ждут, хотя по их лицам понять это невозможно, можно лишь предположить…

И кажется, что их кто-то поставил под этот снег в сумерки и забыл, а они продолжают так стоять день и ночь с уставшими застывшими лицами…

В Саду тихая осень.

Сад так и называется Осенним. Попасть в него нельзя, как ни старайся. Дорожка заколдована, калиточка закрыта, а Сад невидим.

Я открываю калитку, она чуть скрипит. Распахиваю зонт и иду по аллее. Затяжной Маленький дождь, рассеянный в мелкую пыль неслышно оседает на землю, под ногами на мокрой дорожке тлеет опавшими листьями осень, а передо мной туннель из промокших деревьев.

С одной стороны растут липы, а с другой и рябины, и ивы, и ясени, и клены. Липы запорошили так густо аллею со своей стороны круглыми желтыми листьями похожими на тонкие, прозрачные ломтики крупных лимонов – тонкие лимонные срезы вдоль, что земли не видно.

С другой стороны широкие, угольчатые, резные кленовые листья шуршат под ногами, а дальше вся земля исчерчена узкими длинными штрихами ивовых листьев. Одни лежат вверх глянцевой, зеленовато-желтой с коричневыми крапинками лицевой стороной; другие, перевернувшись, показывают свою изнанку, - шершавую, дымчатую, пепельно-бирюзового цвета. Слабый ветер стряхивает новую лиственную стайку с ивы, и она порхает, вьется, вращается узкими листьями во влажном воздухе. Рябина потеряла все лесенки из шоколадных мелких, овальных листочков с черенком-перекладинкой посередине, и теперь стоит с провисающими ветвями от густо растущих , тяжелых, ярко-красных гроздьев. Некоторые ягоды, не удержавшись, осыпались на землю, и алеют на темных рябиновых листьях, как на старинных лаковых миниатюрах. Я иду и вдыхаю запах созревших листьев.

За аллеей поляна. Дождя там нет, лишь густой влажный туман. На поляне растет одинокий, почти облетевший куст. Его тонкие ветви темно-вишневого цвета нечетко прорисовываются ломаными линиями в туманном воздухе. На конце каждой веточки туман собирается серебристой ледяной капелькой. Капельки слегка дрожат от слабых движений воздуха. Редкие, мелкие листья, оставшиеся на кусте, яркими мазкими проступают из густого осеннего воздуха. Кажется, что они сами по себе взвешены в ледяном тумане рядом с мокрым кустом и серебристыми дрожащими капельками.

Прохожу через поляну и попадаю в следующую аллею. Она приводит меня к заброшенной клумбе. Дождь тут уже царствует вовсю. Я останавливаюсь у клумбы, залитой дождем. Промокшие цветы слегка покачиваются от падающих капель. Старое абрикосовое дерево, растущее рядом, забросало Маленькими яркими пятнами листьев густые заросли высоких хризантем. Пробираюсь по мокрой земле, усыпанной листьями, присаживаюсь и слушаю, как шлепают капли по темно- зеленым листам и звонко срываются с наполненных водой соцветий в маленькие лужицы под ними.

Поздним летом цветы бурно разрослись, готовясь цвести с началом осени. Пошли дожди, и крупные чешуйчатые бутоны на мощных длинных стеблях развернулись игольчато-махровыми полушариями. Некоторые, не выдержав порывов ветра и дождя, сломили стебли, но продолжали цвести, постепенно угасая белыми, длинными лепестками, Я срываю мокрые цветы и подхожу к старому дому.

Дом небольшой, двухэтажный, из кирпича желто-песочного цвета, с крышей, покрытой жестью и жестяным козырьком над полуподвалом. Я пока не вхожу в дом, а иду вокруг. С другой стороны растет мощный клен. Побродив по опавшим листьям, и уже основательно промокнув, возвращаюсь к входу в дом. Я немного медлю... дождь шумит по крыше, извилистыми прерывистыми струйками стекает по темным блестящим стеклам; спускаются сумерки.

Вхожу в дом. Сажусь у окна, смотрящего на заброшенную клумбу. Мокрые цветы я ставлю в вазу рядом с собой на подоконник. Залитое дождем стекло превращает пейзаж по ту сторону в акварель. С этой стороны промокшие поздние цветы стоят в окружении горьковато пахнущего, холодного , влажного воздуха, принесенного из сада в тепло дома. Я сижу у окна и плачу от красоты, одиночества и грусти.

А где-то там, за туманной поляной, кто-то невидимый сплетает стихи из запахов и шума дождя, из размытых красок осеннего вечера и отпускает их по ветру. Они слегка позванивают бубенцами грез, раскачиваемые волнами вечернего тумана. Почти неслышный, хрупкий звон, взвешенный в осенней туманной тишине, поутру осядет серебристой морозной пыльцой на яркие осенние листья и испарится пропитанный цветом.

Позже дождь прекращается, черный ночной воздух, медленно поднимаясь от земли, заполняет сад и настаивается ледяным туманом. Луна, запутавшись в освещенном круге влажных веток, раскачивается за окном, и я засыпаю, наплакавшись.

Утром я поднимаюсь на второй этаж и выхожу на балкон.

Осень, утро, туман, деревья.

 

Дальний план - группа деревьев - туманный воздух и расстояние размывают детали, цвета, приглушают тона и превращают их в светлый призрачный фон для второго плана, для опавшего ясеня, который ко мне ближе, но ненамного.

Листья опали, но ветви его не голы.

Они всплошную увешаны поникшими, намокшими гроздьями увядших сережек. Дожди их пропитали водой, слепили в мокрые, разлохмаченные книзу кисти, изменили цвет до тускло-рыжего, и кажется, что их начеркали мягким стерженьком сангины. Но дерево, все же далеко от меня, и эти поблекшие гроздья проступают из тумана скорее не цветом, а силуэтом. Особенно те, которым фоном стало белесое, тускло светящееся небо, а не желтоватый фон дальнего плана.

Совсем близко ко мне, на переднем плане начинает четче прорисовываться еще один ясень. На нем совсем нет сережек, лишь редкие листья светло-лимонного цвета сохранились где-то в середине ветвистого пространства. Ствол кверху расходится сильными ветвями. Они плавно и гибко длятся выше и выше, и, вдруг, в конце раскрываются тонкими прутиками, охватившими причудливо некий объем тумана.

Их линии совсем другого характера - ломаного, изощренно-выгнутого.

Столько энергии движения в графике линий ветвей!

Это дерево уже темнее по тону и насыщеннее по цвету.

Два фона, дальний и ближний, на которых оно проступает, придают разные оттенки зеленовато-серой коре, разреженной темными, волнистыми трещинками.

Между мной и ним туман от земли до неба.

А сбоку, совсем рядом, уже другой ясень свешивает ветви на балкон. Весь он всплошь в ярко-желтых листьях и сережках - ураган желтого цвета!

Единственно, что портит эту осеннюю картину, это вишня, выступающая из-за угла дома, и маячащая раздражающим диссонансом перед глазами. Вся в тонких спутанных ветках, в мелких темно-зеленых листьях глухого оттенка. Таким глухим зеленым красили раньше панели в казенных учреждениях. Листья кое-где тронуты гнилью и ржавчиной. Листьев и тонких веток так много, и все это так некрасиво спутано, что ничего, кроме отвращения, это дерево не вызывает.

Но какая же история без отрицательного героя?!

Мне, вообще, почти все плодоносящие, полезные деревья кажутся уродливыми. Нет в них никакой поэзии - только польза! Я люблю деревья «ни для чего», деревья «просто так». Я их люблю за силу, изящные и неожиданные повороты ветвей, за листья, поспевающие к осени, за сочный зеленый бархат мха на стволах и редкие пепельно-бирюзовые пятна лишайников, за цвет коры, меняющийся от ствола до веток , за то что они сбрасывают на влажную землю листья, превращающиеся на ней в прозрачную аппликацию - за все!!!

Кажется, что я сижу в бездействии, но я напряженно переживаю, то что вижу перед собой. Мне это кажется событием. Что-то происходит среди неподвижных деревьев. Ну вот скажи, какими должны быть слова, умеющие описать, то что я вижу???!!! Как эти слова выглядят, как пишутся???!!! Да никакие фотографии, никакие картины, никакие слова не способны описать это событие! Кажется, что это просто деревья, просто листья, просто осень и туман, но все вместе это что-то, что живет невидимо и неуловимо; и в этом живом и неуловимом постоянно что-то происходит, движется, меняется.,. Меня это захватывает и все мои чувства напряжены до внутреннего звона.

Особое напряжение создает цвет кустов за домом. Я их не вижу, но знаю, что сейчас на их тонких темно-вишневых, влажных ветвях неподвижно застыли ярко-красные, ярко-бардовые, темно-шоколадные мелкие листья. Они не скоро опадут и будут еще долго своей яркой краснотой подсвечивать блеклые тона поздней осени,..

Ольга все говорила, говорила, а Лорд давно уже спал, втиснувшись между спинкой дивана и Ольгиной ногой...

Дождь закончился, уже наступал ранний вечер. Обитатели других квартир этого дома вернулись с работы и занялись своими делами. Дом был совсем не из кирпича песочного цвета, как нравилось думать Ольге, а из чего-то неизвестного, покрытого сверху серой штукатуркой. Он был маленьким, стареньким и страшненьким. Это была скучная коробка, разделенная на восемь одинаковых квартир. Любоваться им было совершенно невозможно, так как он был построен с одной целью - заселить жильцов. О красоте позаботиться никому и в голову не пришло. А уж о существования какого либо стиля, в те годы, когда он строился, совсем никто и не подозревал. Дом был двадцать лет назад внесен в список ветхих строений, но ничем определенным это не закончилось. Сносить его никто не собирался, и он продолжал ветшать и рушиться.

Штукатурка, давным-давно выкрашенная желтой известью неприятного оттенка, сыпалась; дожди смывали с нее желтый налет, оставляя серые грязные потеки, крыша прохудилась, деревянный пол в подъезде сгнил; стены подъезда покрылись многолетней подозрительной грязью; лестница облезла и была заплевана; чердак провалился в подъезд, и теперь, над площадкой между этажами, зияла черная дыра, и из нее временами сыпались крошки сгнившего дерева. Одним словом, дом представал гадким зрелищем запустения и разрухи.

В подъезде, где жила Ольга, было еще три квартиры. В одной из нижних жила Анна с мужем и взрослым сыном. Анна постоянно что-то мыла, стирала, наглаживала, крахмалила, чистила, ремонтировала, готовила. Муж ее приходил каждый вечер в совершенно невменяемом состоянии, и подъезд частенько оглашался мерзкими подробностями семейной жизни. От таких подробностей жизни лицо Анны никогда не меняло выражения усталости, недовольства, раздражительности и несчастья.

С первого взгляда на нее можно было понять, что это случай хронического замужества, со всеми вытекающими отсюда подробностями: фигура ее стала грузной, бесформенной, плечи раздались и заплыли жиром, ноги, когда-то, вероятно, бывшие женскими, превратились в две больные конечности среднего рода для передвижения вперевалку. И все бы ничего, если бы это сооружение венчала голова… Но на коротком отростке, который мог бы быть женской шейкой, был пристроен костяной череп с чем-то непонятным внутри. Череп оброс дряблым мясистым слоем и прикрылся сверху стандартной до скукоты завивкой. Лет ей было от силы сорок пять по паспорту, но не стоит и говорить, что на эти роскошные для женщины годы она не выглядела. Она не выглядела ни на на какие годы, у таких женщин не бывает возраста в самом худшем значении этого слова. Тушью для глаз Анна не пользовалась, это был не ее стиль, ее стилем было выковырять спичкой из облезшего тюбика немного помады, и размазать ее извечным, характерным женским движением по губам.

Анна только что вернулась с работы и уже принялась тереть пол, мести с коврика у дверей песок, осыпавшийся с обуви, потом пошла на кухню, принялась там варить, жарить - она делала все это как заведенная каждый день.

- Господи, каждый день одно и тоже, одно и тоже... - медленно плыла мысль, а

Анна продолжала и продолжала нескончаемую работу с тревогой прислушиваясь

к шагам в подъезде, ничего хорошего не ожидая и от сегодняшнего вечера.

Остальные две квартиры были коммунальными. В верхней, в двух комнатах жили молодые алкоголики Николай и Нина. У них был сынишка полутора лет и бесконечно меняющиеся квартиранты в соседней комнате, которую сдавала соседка, переехавшая давно к мужу. Николай был молод, высок, буен и безнадежно пьян. Работал он изредка, больше ходил по поликлиникам все находя и находя у себя несуществующие болезни. Он не прикрывался, а бравировал своим хрупким здоровьем и полной неспособностью из-за этого работать. Ему приходилось об этом постоянно напоминать окружающим, потому как они мгновенно забывали о его бесконечных диагнозах, разглядывая его крупное мощное тело и испитое лицо в тот момент, когда Николай пытался в очередной раз перехватить десятку-другую на покупку хлеба для младенца.

Жена его существовала как-то незаметно. Маленькая, худенькая, уже готовая в скором времени превратиться в ссыхающуюся от алкоголя мумию, шмыгала застенчиво по утрам в магазин за пивом и сигаретами, и было похоже, что она стеснялась пить, но пила регулярно. Смелела она лишь к вечеру, достаточно поднабравшись к тому времени винца. Смелела и выходила на улицу прогуляться, изредка беря с собой сынишку.

Квартира под ними тоже была коммунальной. Народу там было видимо- невидимо для трех комнат - пятеро взрослых, двое детей и американская стафордширская терьерша. Они все

там размещались каким-то таинственным образом, и непонятно было, кто сколько комнат занимал, и где жила свирепая псина, но все они делились на две семьи.

В одной жила большая, и не просто большая, а невероятно пышная и рыхлая Зина с бедрами шаром, ее дочь, ее зять и ее двухлетний внук. Другая семья - Наташа и Женя были еще одной парочкой молодых алкоголиков. Они дружили с верхними соседями Колей и Ниной, вместе пили, вместе принимали бесконечное количество гостей почти каждый вечер, то наверху, то внизу. Сыну их было уже лет десять, он то и привел безнадзорно шатающуюся по улицам восьмимесячную стафордиху. Пьяные родители нарекли ее Майкой, и невероятно гордились своим приобретением, от которого дыбом вставали волосы у остальных жильцов подъезда. Майка гуляла без намордника и частенько без поводка. Живущий в соседнем доме профессиональный знаток собак определил в ней помесь, от которой при будущем материнстве собаки ждать ничего хорошего в смысле добродушного поведения не приходилось.

Наташа в отличии от Нины ссыхаться от многочисленных ежедневных стопочек еще не собиралась, в ней, по всей видимости, было столько юного здоровья и красоты, что алкоголь пока что был бессилен справиться с такой роскошью. Красота ее была по-скандинавски прозрачной и утонченной. С такими пепельными волосами до плеч, серыми, большими, классически широко расставленными глазами, нежной бледной кожей можно было играть в кино красавицу Гьердис с крохотным Сигурдом на руках из скандинавских мифов, но в кино Наталья не снималась, и не по причине творческого непризнания, а по причине беззастенчивого пьянства и непроходимой тупости.

Тучи уходили. Спускались сумерки на городок, на лес, начинающийся сразу за следующей улицей, на деревеньку за лесом. Деревенька называлась таким удивительным словом, что у Ольги дух от восторга захватывало, когда она его произносила - Старбеево. Почему-то Ольге так нравилось это слово, что она всегда улыбалась, глядя на лес и помня, что там, за ним сразу есть Старбеево. В самой деревеньке Ольга никогда не была, но виделись ей сказочные бревенчатые домики, стожки, сады, полянки, грибы, березы и много-много всякого прекрасного, что может быть в сказочной русской деревеньке. От слова веяло древностью, историей, северной Русью - таких слов на юге, заселенном всего лет двести назад, не было. Само слово «старбеево» казалось уютным, старинным. Она раз за разом повторяла про себя «старбеево, старбеево, старбеево...» и так хорошо на душе от этого становилось, что и не передать.

А сумерки густели и густели. Анна, переделав все дела по дому, не сумев отвязаться от тоски и тревоги, вышла на улицу поболтать с соседками. Под ее окошком к дому была приделана скамеечка, на которой вечерами собирались женщины из этого дома и из соседнего. Когда Анна вышла, на лавочке уже сидели три женщины помоложе, но такие же хронически замужние. Все трое были увлечены спортивным кроссвордом из журнала «Зятек».

- Ну, сюда только одно слово подходит - горячилась одна – «бейсболка».

- Но здесь девять букв, а я, смотри, пишу «бисболка». Видишь, одной буквы не хватает... - доказывала ей другая.

- Да???!!! А что ж по твоему сюда еще подойдет???!!! Подожди, нужно

подумать... - опять горячилась первая - А-а-а-а! Поняла! Здесь две «с». Пиши...

- Точно.. - обрадовалась вторая - теперь подходит ,- и вписала «биссболка» в

клеточки.

Анна послушала немного и пошла навстречу к двум подругам из соседнего подъезда. Те вышли на вечернюю прогулку с собаками. Они шли по пустынной улочке и разговаривали. Говорили о мужьях-сволочах, о рецептах, о ценах, да мало ли о чем могут говорить женщины, собравшись вместе. Пройдя обычный вечерний маршрут, медленно возвращались к дому. Подружки из соседнего дома уже разошлись, лавочка была пуста, и они втроем пристроились на ней договорить бесконечный разговор. Наверху хлопнула дверь квартиры. Это выходили гулять Нина с маленьким сыном. Нина быстро спустилась на площадку между этажами и нетерпеливо обернулась,

- Ну ты идешь или нет ?- спросила у малыша слегка замешкавшегося перед первой

ступенькой и стала спокойно спускаться дальше.

Мальчик молча повернулся к ней спинкой и стал осторожно сползать на четвереньках по облезлым ступенькам. В этот момент из своей квартиры вышла Ольга с Лордом на поводке и пакетом мусора в руке. Она замерла, в ужасе глядя, как малыш елозит маленькими ручонками по грязи. Здесь, на окраине города бомжи и наркоманы чувствовали себя вольготно и частенько, если удавалось, забирались в подъезды на ночлег, оставляя после себя отвратительные запахи и грязь. Да и гости двух веселых семеек тоже не обременяли себя хорошими манерами и запросто могли себе позволить из подъезда устроить туалет. Ольга поначалу мыла лестницу и площадки, но для этого нужно было запастись невероятным количеством тряпок, что бы каждую выбрасывать сразу же. А кроме тряпок еще нужно было собрать всю силу воли, что бы перебороть брезгливость и тошноту. Порой в подъезд было трудно войти, так он был гадок от следов кошек, бомжей и пьяных жильцов. Потом Ольге это так надоело, что она, закрыв глаза, ходила по подъезду, стараясь не думать о плохом. И вот теперь она увидела, как полуторогодовалый мальчик ручками скользит по этой отвратительной грязи и ... промолчала. Нина, увидев ее, с гордостью произнесла

- Видишь, какой взрослый стал, уже сам спускается...

Ольга кивнула молча и немного подождала наверху, пока мама с сыном выйдут на улицу. А Лорд скулил и рвался с поводка, торопясь выскочить на улицу. Они вышли немного погодя, а вслед за ними, тихо матерясь, спускался муж Нины. Нина уже стояла около Анны, сидящей с подругами на скамейке и что-то говорила . Язык ее слегка буксовал и отказывался правильно выговаривать буквы, но это уже ее не смущало. Николай, хмурый и слегка качающийся, не замечая соседок, сразу мрачно приступил к жене

- Пойди, я сказал тебе, свари курицу ребенку... !!!

Нина в негодовании и удивлении развела руками, оглядела соседок, призывая их

солидарно возмутиться вместе с ней и, как неразумному, медленно выговорила

- Да как же я ее сварю, когда она мороженая, ну как??!!

Всплеснула руками, хлопнула ими по тощим бедрам и пошла от греха подальше за

дом, на полянку. Николай плюнул театрально преувеличенно и ушел в дом.

Ольга все это слышала, уже отходя от них и направляясь к мусорному баку через дорогу. Но вместо обычного ржавого мятого бака, стоящего в развалах мусора высился новый бак на больших колесах, расходящийся кверху, как старинный ларец с полукруглой закрытой крышкой. Ольга опешила. На закрытой крышке красовалась массивная ручка, которую по всей видимости придется обхватить всей ладонью, что бы сдвинуть тяжелую крышку , начинающуюся высоко, где-то на уровне груди и только тогда выбросить мусор.

- Этого еще не доставало, это что ж , придется постоянно теперь хватать эту ручку вслед за помоечниками, таскать тяжелую крышку, наваливаясь на нее всем телом?... Фу, гадость какая! Кто ж придумал поставить сюда этого уродца? Тоже мне, луноход цинковый ... - думала Ольга, шаря в кармане куртки. Найдя платок, обхватила им брезгливо ручку, сдвинула ее с трудом и быстро забросив в бак пакет, успела вдогонку выбросить и платок. Крышка грохнула и встала на место. Ольга не оглядываясь, быстро уходила от противно воняющего места. А соседки-подружки уже живо обсуждали изменения на помойке.

- Ну разве ж можно вот так ставить такой бак ? Его нужно цепью приковать, а так

сопрут...

- Или в землю вкопать ... Точно сопрут, и оглянуться не успеешь…

А с нижней улицы уже спешила к новинке бабка Павловна. Она резво подошла к баку, стала его любовно ощупывать со всех сторон, разглядывать загадочную надпись на иностранном языке, трогать крышку, заглядывать внутрь.

- Павловна, ты видела, что у нас теперь есть? - гордясь, кричала ей с лавочки

Анна.

- А я и смотрю...Мне женщины из нашего дома сказали, пришла специально

посмотреть...- кричала ей возбужденно Павловна - Красота то какая! Разве ж

можно нашему народу красоту такую ставить, вмиг испортят или укОют - а сама

все оглаживала и оглаживала бачек, ходила и ходила вокруг, топчась в

помоечных развалах.

Хозяйственной Павловне, наверное, было жаль, что самой укОить» такую вещь не удастся, сил не хватит, да и ставить некуда, а вещь нужная, хоть и не понятно для чего, но в хозяйстве сгодилась бы... Потом успокоилась и тихо поплелась восвояси все ахая, оглядываясь и качая головой. Местная публика все подходила, щупала, обсуждала, делала замечания - одним словом, мусорный бак надолго стал центром внимания и горячей темой для обсуждения.

Из подъезда, уже сильнее пошатываясь вышел Николай, окинул мутным взором окрестности - жены нигде не было. Постоял, постоял и опять ушел в дом. Соседки все сидели на лавочке.

Из открытой форточки Аниной квартиры тяжело вывалился на уличный подоконник холеный раскормленный кот. Не удержавшись на узкой жестяной полоске, с визгом царапнув по ржавому металлу, он грузно шлепнулся на землю около Анны. Анна восхищенно запричитала, ломая язык и сюсюкая как с младенцем, заахала, потянула руки к своему любимцу. Тот стал тереться об ее ноги, кружа и выписывая немыслимые фигуры, норовя распластаться под ее руками.

Опять где-то хлопнула дверь. С хриплым ревом Майка на поводке вытаскивала подвыпившую Наталью из подъезда. Майка норовила достать до кота. Анна в ужасе подхватила его на руки и поджала ноги.

- Наталья, да убери ты собаку, ну что ты в самом деле... - взвизгнула она скандальным голосом.

Наталья, сделав доброе приличное лицо, наклонилась низко, заглянула в собачью морду, постояла так некоторое время, разогнулась и с блаженной пьяной улыбкой успокоила

- Да она просто поиграть хочет, вот пусти кота, пусти - уговаривала - у нее сейчас глаза хорошие… Вот когда кровью наливаются, тогда держись...а сейчас нет - продолжала авторитетно. – Пусти кота!!!

- Да уйди ты!!! - зло крикнула Анна. Остальные подружки молча с ужасом взирали то на свирепую псину, то на Наталью.

- Ой, ну что ты злишься? Я просто посидеть с вами хотела... - заискивала Наталья.

- Наталья, иди по-добру по-здорову со своей собакой - как можно спокойнее

проговорила Люба из соседнего подъезда, - твоя собака - это твои проблемы.

Глаза Натальи стали холодными, злыми, застекленели. Она надменно запрокинула голову и огрызнулась обиженно

- Это у тебя проблемы, а у меня их нет! - и пошла, волоча упирающуюся Майку за дом. Через время опять вышел Николай и тоже пошел за дом...

Вечер заканчивался. Ольга с Лордом только вернулись домой, как в дверь зазвонили. Вошла Анна в высоких до колен, негнущихся, огромных, серых валенках охая и переваливаясь, Ольга застыла в недоумении, уставившись на валенки

- Ты чего? Уже зима?

- Да ноги замучили... - застонала Анна, и отодвинув Ольгу поковыляла на кухню. Ольга поплелась следом. Каждый вечер, когда Ольгиного мужа не было дома, ее посещала Анна и сделать с этим ничего нельзя было, можно было только смириться и пережить.

Анна войдя, придвинула стул к окошку, напротив Ольгиного стула, так и оставшегося стоять с утра у окна, и постанывая села. На одной коленке был намотан старый, побитый молью, свалявшийся шерстяной платок.

- Да я к тебе поболтать зашла, ты ж с нами не хочешь сидеть на улице, дай, думаю, загляну.

Ольга кивнула обречено и поставила чайник на огонь. Начиналось шоу, от которого у нее скулы сводило.

- Сейчас она мне весь свой день по минутам расскажет, потом даст кучу рецептов и советов, потом расскажет обо всех соседях, потом... и так до бесконечности - думала Ольга, усаживаясь напротив и с тоской разглядывая чудовищные валенки и платок на коленке - а уж про больные то ноги я наслушаюсь...

Так и случилось. Анна разматывала и вновь заматывала распухшее колено, снимала и одевала валенки, в который раз в подробностях описывая болячки, жаловалась на мужа, на сына, на будущую невестку, на начальника. Потом рассказала очередную душераздирающую серию из жизни веселых семеек, как Коля ушел за дом и оттаскал за волосы не свою Нинку, а Женькину Наташку, перепутав их спьяну, а потом вышел Женька и слегка побил Кольку, а потом они все пошли пить, а к ним пришли гости и теперь уже гости передрались... и так до бесконечности.

Ольга сидела и тихо умирала. Слова у Анна были серыми, корявыми, все истории надоевшими до тошноты, и сама она тоже надоела до тошноты. А Анна уже пошла в большую комнату, с привычной проверкой. Увидев пустое окно без штор, опять стала советовать передвинуть шкаф и закрыть окно.

- Да мы его специально не закрываем, оно в углу, и с дивана хорошо смотреть на закат, и лес из него виден...- слабо защищалась Ольга.

- Да перестань ты ерунду говорить!!! - раздраженно и громко пресекла слабые попытки объяснений Анна - сколько раз тебе говорить... ? Переставь шкаф!!! А у тебя вчера гости были? - спросила вдруг ни с того ни с сего, хитро и зло взглянув на Ольгу.

- Да нет, никого не было, одна дома сидела - задумчиво протянула Ольга, удивленная такой резкой переменой темы.

- Ну как же не было, как же не было???!!! - зачастила, горячо доказывая Анна - под окнами машина стояла этого... ну как его. ..ну друга вашего...

- А-а-а-ааа…. совсем забыла, да это ж Паша был, я его и за гостя не считаю - Ольга

совсем забыла про Пашу,

Паша был не гостем, он давно стал почти членом семьи и имел обыкновение возникать часов в двенадцать ночи и просиживать часов до трех. Вчера он примчался с горящими глазами осмотреть, развинтить и свинтить обратно их новый компьютер, установленный мужем перед самым отъездом. Пашка возился с компьютером, болтал, ел, пил, курил, рассказывал анекдоты, безумно громко хохотал - все было как обычно, Пашка был Пашкой. Ушел он как всегда, уже в четвертом часу ночи

- Да Паша приходил, мы тут с ним болтали до трех ночи... - опять повторила Ольга.

- Знаю, слышала... – во взгляде Анны чудились вещдоки

Ольга удивленно смотрела на Анну, рот ее расплывался, она стала догадываться, в чем, собственно дело, а когда поняла, упала на диван и уже в голос захохотала. Она представила, что пока они болтали с Пашей, Анна внизу, ковыляя нервно по квартире в своих страшных валенках, не спала, и с тревогой ждала - уйдет ... не уйдет, уйдет ... не уйдет... А утром вставать в шесть часов на работу...!

- Какая прелесть... - хохотала Ольга, - ой, я не могу - заливаясь и плача - Нет, прелесть! Просто прелесть!

- Кто прелесть? Пашка прелесть? - подозрительно и зло выдавила удивленная смехом Анна

- И Пашка прелесть, и ты прелесть, и валенки твои волосатые прелесть... - визжала от хохота Ольга - О-о-о-й! Не могу. . - а сама уже придумала, что хорошо бы попросить Пашку приезжать каждый вечер, что б от такой нервной, тревожной и бессонной жизни целый месяц, пока не будет Олега, Анна вымотается... - и еще сильнее захохотала.

- Чудная ты, ей богу... - сказала раздосадованная Анна, - чего он приходил то...? - помолчала значительно - без Олега?

- А просто так ... - легко соврала Ольга.

- Ну смотри, как знаешь... - вроде бы безразлично проговорила Анна и пошла, кряхтя и держась за обширное место, которое у хронически замужних называется поясницей

- Поясница, что-то разнылась, пойду ... а то мой козел сейчас припрется, да обутый на кровать завалится...

Анна ушла. Ольга еще немного похихикала и тут же забыла обо всех Аннах, Нинах, Колях и прочих. Они ей казались плоскими фигурками, вырезанными из пожелтевших первых страниц газеты «Правда» с постановлениями ЦК семидесятых годов, такими же скучными и ненастоящими, а их бурные бесконечные сюжеты мертвыми. От диких, грязных цветовых сочетаний, в которых они обитали, вообще, хотелось сразу лечь и умереть. Забралась в уголок дивана и щелкнула пультом телевизора. Телевизор бубнил, Ольга сидела с невидящим взглядом и чему-то улыбалась.

- Наверное, в Саду еще кто-нибудь живет. Какой-нибудь садовник, или нет... лесник. Да, лесник. Где-то там... в глубине, в самой чаще... Да... И у него есть живая лошадь. Нет, видеть ни его, ни его лошадь я не хочу, просто приятно знать, что они где-то есть. А еще там есть Океан. Мрачный, северный, скандинавский океан. И все там как полагается - и фьерды, и ветер, и волны, и скалистый берег, а потом прибрежные кусты. ... И много чего еще...

***

Сад

 

Она тихонько тронула калитку, калитка скрипнула и покачалась.

Из Сада за калиткой пахло листьями.

Начинало смеркаться. Туман собирался. Она вдохнула воздух полной грудью и вошла в Старый Кленовый Сад. Осень только-только началась, вокруг шуршало, и бушевало, и штормило цветом. Длинная аллея, занесенная чуть не по колено ярко-желтыми широкими кленовыми листьями, ажурной анфиладой вела в глубину. Тишина стояла неимоверная. Лист пролетит.... еще один и опять всё затихнет.

За аллеей тропинка сбегает в низину - и вновь на пригорок.

В самом низу - куст.

Роскошный куст. Единственный на всю низину. Прямо рядом с тропинкой. Вот тут уже осень более поздняя, в низине. Тут туман плотнее и солнца не видать. И сеется Маленький дождь, даже не дождь, дождевая пыль оседает... Куст промок насквозь. Тонкие резные ветви кажутся почти черными или черно-вишневыми от влаги. Туман такой плотный, вперемешку с каплями, что куст прорисовывается нечетко, кое-где. Даже не куст, а набросок, мягкое пятно в тумане поздней осени в легких сумерках. На кончике каждой тонкой веточки дрожит ледяная капля. Дрожит-дрожит, срывается и опять набегает. Редкие мелкие листья кое-где ярко-вишневыми, алыми сочными мазками проступают из глубины куста. Кажется, что они сами по себе застыли яркой взвесью в густом осеннем воздухе внутри изящного ажура кокона мокрых ветвей. Около этого куста можно стоять так долго.. .так долго.. .что уйти просто невозможно.

Дальше на пригорке опять старые клены. Дождь шуршит по листьям - капает.

Еще дальше - дом.

Она подошла ко входу, запрокинула голову вверх, посмотрела на темные окна второго этажа над крыльцом. Дождь шумел. Подниматься не стала - подошла к старой заброшенной клумбе около дома. Прямо над клумбой старое абрикосовое дерево. Ярко-желтые, бледно-лимонные, темно-красные, абрикосовые с бочком монетки листьев густо разбросаны по свежевскопанной земле, остальные мокнут на дереве обвисшими лоскутками. Чуть сбоку островок хризантем. В летнем буйстве вымахали, сплелись мощными стеблями и темными листьями. Пахнет терпко. Ветер сломил несколько сочных стеблей, но они не погибли, а так и остались цвести угасающими игольчатыми шарами на концах надломленных линий.

Она, осторожно ступая по плотным островкам из листьев, пробралась к цветам и присела. В огромных раскрытых полушариях цветов собирались капли, протекали сквозь лепестковые слои и осыпались вниз. Цветы слегка вздрагивали под тяжестью капель и шевелились. Она посидела немного, разглядывая зачарованно и дотрагиваясь слегка до качающихся головок, оглянулась назад. В следы на мягкой земле уже натекла прозрачная холодная вода. Опять засмотрелась на промокший островок хризантем. Капельки звонко срывались в лужицы под каждым цветком. Хлюпало тихо, шуршало, осыпалось...

- Хорошо... - подумалось с наслаждением - Дождь, дождь, дождь...льет, капает... отовсюду льет и цветы промокли, и клумбу залило, и дерево все в каплях и струйках....Как же хорошо!

Встала и прошла осторожно по рыхлой земле обратно к дому, но внутрь опять не стала идти, а обошла его с другой стороны, с той, где рос у окна старый огромный клен. Постояла под ним, на мокрых сброшенных листьях, подняла лицо к небу, закрыла глаза. Слушала, слушала дождь, по лицу текли капли. Смеркалось уже заметно. Нужно было идти в дом - вымокла совсем.

Вошла в дом, не снимая плаща и не зажигая света, присела в кресло у первого окна. Из него была видна заброшенная клумба с абрикосовым деревом. По стеклу струились дождевые змейки, за спиной царил мохнатый сумрак и молчал пустой дом мириадами тонюсеньких звонов.

Она положила руки на широкий подоконник и легла на них подбородком. В доме было почти темно. Серый отсвет дождливого вечера неясно проникал сквозь залитое водой стекло. Она молчала и безотрывно смотрела в окно. Потом провела пальцем по стеклу, последила за ним глазами, опять спрятала руку под голову. Затем, не поднимая головы, придвинула к себе недописанный лист бумаги, оставленный на подоконнике и стала дописывать, почти не видя.

- Приходи ко мне - писала она - Там... ну ты найдешь... есть калитка в Кленовый Сад. Ты ее тихонько тронешь, она заскрипит. Ты войдешь. Сразу будет кленовая аллея, за ней низина, а в ней куст..... - она писала, почти не видя и не поднимая головы, на подоконнике под шум дождя за окном. Немного погодя прекратила писать, встала с кресла.

Взяла в руки лист, постояла еще немного у окна и опять вышла под дождь. Стала, замерев, на крыльце. Ночь пришла, поднялся ветер, дождь не утих. За спиной молчал пустотой дом. Она поёжилась, обняла себя руками и опять замерла - думала, глядя в никуда.

Ветер рванул из слабых пальцев лист, закружил и унес в дождливую ветреную ночь.

 

>>ДАЛЬШЕ >>

*** *** *** *** ***

Опубликовано 28 марта 2006г.

ООО "Клуб Скромных"

Свидетельство о регистрации средств массовой информации Эл № ФС 77-20891 от 29 августа 2005 года